Книга В плену королевских пристрастий, страница 368 – Марина Колесова

— Эльза, а тебе не кажется, что графине, даже из-за порванного платья не стоило так кричать на виконтессу? Ты не допускаешь, что в действиях шута могла быть рука проведения, стремящегося испытать графиню? И как оказалось, она проявила не лучшие свои качества и действительно оказалась далека от образца христианской добродетели, к которому должен стремиться каждый. Так что я не могу сказать, что она пострадала незаслуженно.

— Да он просто издевается над всеми, также как вчера над графиней! И прикрывает это красивыми словами из Библии. А Вы можете остановить его, но не останавливаете. Почему? Я понимаю, что подобное нравилось королю, но Вам… Вам это не может нравиться. Я уверена в этом. Ведь он лишь обертку поменял, а сущность его проделок – та же.

— Ты смеешь называть стремление к христианским заповедям оберткой? – королева, гневно сверкнув глазами, шагнула к Эльзе. – Да как ты смеешь называть это оберткой, когда тебе самой, насколько я поняла из твоих речей, важно не то, что люди представляют собой по сути, а их имидж? Ведь именно ты сейчас ратуешь за сохранение его при любых обстоятельствах, так?

— Я… я не совсем поняла, Ваше Величество… – Эльза испуганно попятилась. – Что Вы имеете в виду?

— А то, что это как раз именно он срывает с людских душ обертки и показывает всю гниль, что у них внутри. Возможно, им стыдно, обидно и больно, но только это может помочь им осознать то, что им необходимо излечить собственные души. И он делает это неблагодарное, но весьма ценное дело, и я ему мешать в том не стану. И не тебе осуждать его. Ты лучше на себя оборотись. Ты носишь до того открытые платья, что они валиться скоро с тебя будут… Приятно, что все мужчины не могут глаз от тебя оторвать? Ты бы лучше вместо того, чтобы себя на показ выставлять и глазками стрелять во все стороны и выискивать, кого бы осудить, сама Библию хоть раз открыла.

— Он злой и бессердечный! Он не излечить их души стремится, а унизить и посмеяться над ними, чтобы самому над ними возвыситься и хоть этим уродство свое превозмочь. Как Вы не видите это?

— Ты столь кичишься своей красотой… – королева презрительно скривила губы. – Неужели ты считаешь, что раз ты красива, то значит ты и добродетельна? А тебе никогда в голову не приходило, что в один миг красота может оставить тебя? Красота, так же как и титул, и богатство как раз и есть обертка, о которой ты говоришь, фантик, который в любой момент может покинуть человека, и что останется? Что у тебя останется, лишись ты этого фантика? Твое восторженное почитание знати, преклонение перед богатством и красотой? Кому оно будет нужно? Что ты ценишь в жизни? Доброту? Справедливость? Если ты справедлива, то почему тогда не сказала графине, что это не виконтесса поставила ей ножку стула на платье? Струсила? Не захотела сама стать объектом подобной шутки, поэтому предпочла смолчать? Решила про себя осудить и при случае нажаловаться мне? В этом ты видишь справедливость? Чужими руками проблему решить? А коль ты добра, то почему не пожалела виконтессу, ведь ей абсолютно незаслуженно пришлось выслушивать злобные нападки по поводу порванного платья? Она менее знатна и менее красива, чем графиня, конечно, только что с того? Разве это главное? Я вижу, что жизнь при дворе окончательно растлила твою душу… из юной неискушенной и доброй девушки, которая, я надеялась, будет моим другом, ты превратилась в расчетливую и беспринципную придворную лизоблюдку, потерявшую всякое представление о христианской морали. Которая, как оказалось, считает христианскую мораль оберткой под которой можно замаскировать подлость… А уродство свидетельством низких помыслов и отсутствием добродетели… Все! Скройся с глаз моих. Чтоб больше даже близко тебя к моим апартаментам не видела! Я сегодня же скажу королю, чтоб отправил тебя от двора.