Книга Кружевные закаты, страница 275 – Светлана Нина

Не может быть, чтобы это столкновение случайно… Или этот идиот задумал одну из своих отвратительных прорывающихся из него порой штучек?! Ответом ей послужила отстраненная и вместе с тем хищная улыбка Василия. Он незаметно для остальных посетителей парка достал из кармана кремневый револьвер, согнулся и прицелился. Благо мишень его была настолько объемна и неповоротлива, что ему не пришлось долго стараться.

Алина была готова ко многому, заранее приучая себя к спокойствию в подобных ситуациях. Но сейчас она была уничтожена, ошеломлена настолько, что и пискнуть не успела за все это время, огромными от негодования и неверия в то, что происходит, очами таращась на Василия. Он же, что греха таить, начал представление для главного своего зрителя, и теперь наслаждался процессом в полной мере.

Выстрел, как удар, как нож в оба уха, прозвучал настолько отчетливо в ноябрьской тишине, что бесконечность за ним во всем открытом пространстве с посеревшими от времени статуями и оголенными холодом деревьями грохотала мертвая тишина. По крайней мере, так показалось Алине, которая добежала до Василия, пытаясь сделать хоть что-нибудь, а теперь в бессилии раздавленного существа упала на колени, стесав кожу на руках без перчаток о камни перед ним, неподвижно продолжающем стоять с опущенными руками. Нелепость всех его поз, каждого жеста внезапно отчетливо высветилась перед ней. Даже в самих движениях Лискевича, в повороте белков глаз угадывалось что-то мерзкое. В угаре от предстоящего, чего уже не исправить, Крисницкая кляла себя за то, что всегда оправдывала его перед остальными. Алина со всегдашней своей ненавистью к стереотипам с непримиримым знанием дела защищала его передо всеми, считая умнейшим человеком в своем окружении. Если человека не любят все, это не все ошибаются, а он, он виноват! Не могут все и каждый со своим опытом и проницательностью заблуждаться! Могут не понимать, но ненавидеть ни за что – никогда. Слишком дорого Алине Крисницкой стоило убеждение, что она проницательнее всех, а зачастую все вовсе не имеют стоящих мыслей.

Недоверчивый ужас Алины резко сменился придавленностью. Она подняла голову и в окутанном выстрелом сознании различила перекошенное лицо стоящего над ней. Его улыбка, выскакивающая порой какой-то настороженностью, выглядела теперь угрожающе. Оскаленная, зловещая, почти дикая, и в то же время жалкая. Жалость и отвращение – вот те чувства, которые никак не давали Алине уступить благодарности по отношению к Лискевичу, даже если здравый смысл желал этого. Но она никогда не ставила рассудок превыше чувств, а, если и ставила, то точно не в делах сердечных.

Секунду назад он у всех на глазах совершил преступление, обрек тем самым всех своих сподвижников на гибель. Полиция ведь только искала лазейку, ждала их прокола. Алина помнила, сколько раз Костю выпускали из-под стражи, сколько чуть не хватали ее, и только собственная изворотливость помогала ей остаться на воле.

Крисницкая в исступлении закричала:

— Что ты наделал! Мы обречены теперь!!!

Хриплый этот вскрик, отбиваясь от гранита мощеных набережных, разнесся далеко за пределы места, где разворачивался гротеск действа.

— Ты уничтожил нас, – мертвенным голосом подытожила Алина.

— Ты ведь знала, что вас рано или поздно схватят, – безжалостно отозвался Лискевич.