Книга Кружевные закаты, страница 134 – Светлана Нина

Однако утром дня после увиденной сцены в первый раз Янина всерьез задумалась, что ничего не мешает ей преподнести свою привязанность Николаю как дар, в некоторой мере искупляющий неблагодарность Анны. Налетало постепенно преддверие масленицы, люди задышали чаще. Янина, не склонная к волнениям и авантюрам, задумалась о последствиях. Но мысли эти были слабы и исчерпали сами себя. Она не хотела следовать морали там, где ей пренебрегли. Безумная догадка, что Дмитрий и Анна каким-то образом сплелись, крепла и прогрессировала в ней, дойдя постепенно до уверенности, что они согрешили, и Николай знает об их проделках. В глубине души Янина сознавала, что, окажись это выдумкой, а Анна безгрешной, она огорчилась бы.

Заманчивая идея добраться до неизведанных губ Николая, впервые в жизни почувствовать неистовое жжение в груди и опаленные стыдом от собственных порывов щеки импонировала Стасовой, в которой, скрытые под оболочку сдержанности, едва ли не чопорности бродили и разливались порывы. Что значит обнимать любимое существо, она не знала, могла подозревать лишь понаслышке, и истово жаждала этого, не признаваясь себе самой. Мысль глотнуть невообразимого счастья была столь нова и невероятна, что Янина даже улыбнулась, вылетев на минуту из погрязших в ней раздумий и борьбы добродетели над чувством. Но христианско-ханжеская благодать нынче утром крепко спала, пока она одиноко сидела в столовой, ожидая пробуждения всех остальных и не предприняв даже попыток раздобыть еду у слуг.

Тесно сошедшись с этим самодостаточным внешне и очень зависимым от хорошего к себе отношения мужчиной, Янина распознала в Николае горе от ума, которое сама же порицала. Вместо того чтобы попросту плюнуть на всех, кто явно был вне его круга, он метал перед ними бисер и прочие побрякушки, то есть доказывал свою правоту, любил распространиться на счет политики и образования, был непроницателен к выбору знакомцев, близко к сердцу принимал их точку зрения и неодобрение его пропаганды. Николай несмотря на безмятежную уверенность и соблазняющий слегка взгляд, частый у благополучных мужчин, был раним, но опасался показывать это. Понимали это лишь самые бдительные и приближенные. То есть Янина.

При этом он наотрез отказывался обсуждать насущные вопросы устройства общества с ней самой, что невероятно злило Стасову. Чем она хуже была его пузатых казначеев?! Ей казалось, что в этом вопросе он считает ее недостойной мужского круга, и приобрела привычку краем уха слушать, о чем говорят пахари, смерды, оброчники… И чем больше она слышала и читала в запрещенных источниках, тем ярче разгорался в ней огонь удивления и негодования. Янина чувствовала бессилие из-за неспособности Николая понять ее образумления, выполненные с большим чувством, а оттого невероятно раздражалась. Вдобавок ее мучило то, что он не понимает, что перед его собеседниками не стоит метать бисер. Она не хотела вникнуть в то, что эти люди не давали ему шанс развернуться, топя обыденностью и сальными ответами, поэтому он, обычно умиротворенный, распалялся и волновался. Янина же попросту одобрила бы, и инцидент был бы исчерпан.

На самом деле Николай оберегал ее от волнений, ведь сам считал тему неравноправия классов и страдания крестьян (как обычно, весьма относительное, ведь никто из аристократов не был в их шкуре и взирал на все с отдаленной стороны) слишком неприятной и удручающей. А Стасова не верила в такие благородные порывы и от обиды из духа противоречия думала об этом все больше. Впрочем, она далека была от мыслей о несправедливости устройства бытия, считая, что, раз так заведено, это кому-то нужно и не считала себя обязанной помогать тем, кто сам не мог помочь себе.