Книга Кружевные закаты, страница 123 – Светлана Нина

Что-то вдруг хрустнуло в Анне, переломило ее злость на Дмитрия. «Как ты дорог мне», – прочел бы любой в ее взоре. Подсознательная животная тяга, которой она опасалась, но которая вновь, теперь уже осознанно накрыла с головой, вторглась в сознание и не спешила убираться оттуда, взяла верх над ней, заставляя позабыть о чем-то более существенном, но земном. Литвинова уже знала, что кроется под этим алканьем неизвестного, прорывающимся в вожделении обыкновенных прикосновений. Тяга таинственная, стихийная и загадочная, обрастающая легендами и естественная, как сама жизнь, которую иные народы восхваляют, обожествляют и ставят ей памятники, проводят ритуалы, а цивилизованное общество отчего-то боится. Быть может, оттого, что она может разрушить фундамент сдержанности и лицемерия, на котором держится христианство. Ведь обузданная страсть, не вызывающая чувства вины, оседланная и разрешенная, едва ли натворит бед, в отличие от запрещаемой и подавляемой. Не искоренить ее совсем, или искоренить путем страданий и срывов… А стоит ли? К чему отрицать движущую силу своего тела? И ведь не только на чувственности было замешано ее отношение – Анна жила теперь Дмитрием. Ей нужно было просто смотреть на него и изредка прикасаться. Пускай неправильно, пускай и не зная, как нужно любить канонично.

Протяжная ярость, пропастью улетевшая в ее состояние, внезапно сменилась благоденствием и скрытой теплотой оттого, что Дмитрий стоял рядом, нежно и вовсе не самоуверенно, как раньше, любовался ее живописным силуэтом на фоне бушующей природы. Вновь он толкал ее к пропасти, и вновь она едва ли не с благоговением брела к ней.

Вязкий дождь оседал на ее загнутых кверху ресницах. Немыслимая высь его прикосновения дошла до нее как бы издали. Мартынов, устав ждать и молчать, приблизился к ней и ткнулся носом в ее обнаженную благоухающую каким-то чудный ароматом шею. Анне показалось, что каждая ее пора внемлет ему. «Вновь увязнуть в этой тине?!» – поднялось в ней негодование, смешанное со страхом. А что остается, если с Николаем она не чувствует и толики того, что случилось в кратком помутнении внутри семьи?

Боль побрела по степенным откосам. Водопад взбаламученности сознания, точно во сне, въедался в волю Анны, парализуя ее. Следы молний дымились в небе, доходя до самого его дна. Окунуться в хлопок объятий Дмитрия – единственное, чего она желала в тот миг с детской неутомимостью. К черту все! Усмешка замерзла на ее искусанных губах. А безумная неосуществимая мечта уже ждала на обложке бытия.

Но жгучее желание вновь нарушить каноны уступило место презрению к нему и себе, а за ним и одуряющему негодованию, разливающемуся в груди обидой. Анна отступила назад, и, когда Дмитрий начал хватать ее за талию и прижимать к себе, оттолкнула его и в исступлении побежала от дома. Он легко догнал ее, потому что в такой спутанности мыслей она не могла ускользнуть далеко, повалил на влажную траву и, повинуясь, скорее, исконно мужскому инстинкту обладать, не подумав, что его поведение может ранить или оскорбить и вообще привести к плачевным последствиям, начал свой привычный ритуал. В сущности, где-то на поверхности его легкомыслия обитала уверенность, что она не может испытывать муки от его влияния. Поначалу Анна сопротивлялась, но боль от падения и мокрого пространства под спиной скоро сменилась восторгом от того, что они снова наедине, и снова предаются любви. Сопротивление ее, отчего ему пришлось вперемешку с осыпаниями поцелуями всех попавшихся под губы участков ее тела сжимать и выкручивать ее руки, унизанные собранными из разных камней браслетами, скоро стихло. И лучшее ощущение на земле – уверенность сознания принадлежности единственному человеку на земле, имеющему значение, захватило Анну Литвинову целиком. Ей оставалось только целовать, целовать Дмитрия до одурения и ликовать про себя, растворяясь в священном таинстве, происходящим недалеко от дома ее мужа. Сколько времени это продолжалось, мог ли кто-нибудь видеть их, она сказать не могла. Мир потерял свою реальность, уступив место сплошному полету.