Книга Возвращение домой, страница 33 – Игорь Кондратьев, Алексей Грашин, Катя Степанцева, и др.

Да мало ли чего! Всего не упомнишь! Мысли в голове путались, а во рту стало сухо и противно.

«Не успели! Догнал! Не вывезла Каурка, – пронеслось в его голове. – Тятя!.. Тут..» – хотел предупредить он, но лишь без звука открыл рот.

Потекла по ногам в штанах тёплая струйка, а Минька и не заметил. Он был уверен, что пришёл ему конец: сию же минуту зацепит его лиходей длинной лапой-веткой за воротник чужой шубы и потащит к себе – в лиходейскую избу. А в той-то избе, ясно, не мёд! Сожрёт не варёного, косточки обгладает. Пропадёт Минька, как битый горшок, поминай как звали! Ой, матушка!

Минька зажмурился и приготовился умереть.

Тут сзади всхрапнула Каурка, прикрикнул на неё папка: – Чтоб тебя! – в ответ заверещали между деревьев глупые птахи.

Минька очнулся. Он судорожно вздохнул и осторожно шагнул в сторону, одна нога, вторая… Легко, чтобы не хрустнул снег под валенками.

Неожиданно лиходей оказался просто мохнатым кустом в снежном сугробе.

Минька выдохнул. Осторожно шагнул туда, где стоял раньше – куст снова выглядел великаном с выступающими руками-ветвями; взглянул Минька с другого боку: как есть торчит зимний куст или дерево, тянет заснеженные ветки.

С каждым шагом Минька медленно отступал, не сводя глаз с обманчивого куста. Ну, как, отвернись – а лиходей снова объявится? Так Минька пятился, пока не уперся спиной в сани.

— Ты что? – тятя складывал в сани берёзовые обрубки. – Что у тебя с носом? Ударился?.. Попадет нам от матери!

— Тять, а бабушка вернётся? – Минька не сводил глаз с коварного куста. Тот, казалось, просто спал под своим сугробом.

— Отчего не вернётся? – отозвался тятя. – Вернётся..! Духом или призраком, чтоб его!

Тогда Минька притащил к саням сосновую ветку. Выбрал крепкую, с себя высотой. Зацепил сучком к волокушам таким образом, чтоб ехала ветка вслед за санями и царапала дорогу. Аккурат поверх следа от полозьев. Ветка царапала снег иголками тонко-тонко, будто осенняя паутинка на ветвях.

«Надо бы ветку погуще – но ничё! – Минька вспомнил блёклые невыразительные глаза в свёртыше, – Сослепу попутает  след».

Тятя углядел, что Минька дрожит, удивился и, не слушая возражений, укутал сына в баранью шкуру. Плотно, почти с головой. И они поехали дальше.

Под шкурой было душно; Миньке хотелось пить. Тогда Минька проделал в бараньей шкуре дырочку и стал глядеть на деревья и снежные кучи под ними.

Как уныло! Сани скрипят, покачиваются, а Минька в дырочку видит всё одно и тоже – деревья, солнце, снег, снег, снег… сугробы по самое горло … хоть бы белочка проскакала… И в штанах мокро. Каждое движение царапало ноги замершими изнутри штанами. Минька старался не шевелиться.

Он немного поплакал. Потом ещё поплакал. Но плакать на морозе было неудобно: слёзы – сначала горячие, – быстро замерзали, от чего щипало щёки. Тогда Минька, как смог, вытер лицо изнанкой шкуры и стал думать о баушке, которая спит теперь под горой, в овраге. Он вспомнил, как лежала она на санках, и ноги в обмотках торчали из свёртка и были грязны; как верёвка стягивала ей грудь; припомнился ему и глухой звук санок, катящихся под гору.

Представил он баушку, как поднимается она из сугроба, отряхивается и глядит по сторонам. А глаза её освещены изнутри жёлтым. Баушка кричит его, Миньку, тятю, матушку, соседку и, почему-то, остроносого старосту. Не дождавшись ответа, бредёт она прочь по лесу, а снег под её ногами не проваливается и следов не оставляет…