Книга Охотники и ловцы рыб, страница 15 – Татьяна Иванова

Любава молчала, пережидая приступ праведного негодования всеми этими действительно нехорошими вещами. Огромная собака лизнула ей запястье, девушка осторожно отдала ей косточку, не отводя взгляда от возмущенного пана воеводы.

— У вас народ носит на шее пергаменты со словами «авраам, враам, раам, аам, ам», написанные друг под другом, и считает такие пергаменты магическим оберегом. То же самое вы проделываете с именем архангела Михаила. Кощунники! Лучше быть совсем язычниками, чем такими двоеверами и самарянами.

У него кончилось дыхание, и он невольно замолчал.

— Пан Гумберт, хотите, я вам почитаю Евангелие? — тихо спросила Любава. — У меня с собой правильный текст. Без всяких «скорлупиев». Хотя бы беседу с Самарянкой у колодца прочту, — и она серьезно посмотрела в глаза своему обличителю.

Наступило молчание.

— Хорошо, — неожиданно тихо ответил ей воевода. И сразу спохватился. — Познакомлюсь с оружием противника.

— Ну какие же мы противники?

— А кто же вы есть со своим Гейзенским Ойкуменизмом.

— Каким? Чем? Расскажите, пан Гумберт.

— Ты не слышала? Не слышала о двух друзьях христианах Горгонии и Дорофее, замученных императором Диоклетианом?

— Простите, пан Гумберт.

— Один из друзей считается покровителем Запада, а другой — Востока. Святой Войтех написал их житие, — как бы нехотя выдавил из себя пан воевода. — Часть мощей святого Горгония находится в Гейзе. И тамошняя братия проповедует идеи, что христианам нужно объединиться как в древности. Ну и, кроме того, что христианство нельзя насаждать мечом. Только, дескать, любовью и своим примером.

— И что здесь плохого? — огорченно спросила Любава.

— Сам Христос сказал, что дерево судится по плодам. С тех пор, как наш князь прислушался к гейзенским и клюнийским смутьянам, язычники перестали обращаться в христианство. Эти звери уважают только силу. Любовь они считают слабостью. И с ними нужно говорить на понятном им языке — с мечом в руках. Пока дело проповеди было в руках железных миссионеров из Магдебурга — все шло успешно. Народ крестился целыми землями. Как только речь зашла о любви да проповеди на родном языке — так все и остановилось. Вон, старший сын Вроцлавского каштеляна колдовством балуется, и никто ему слова поперек не скажет. Все с любовью, — с сарказмом закончил пан воевода.

Любава не стала возражать, и трапеза окончилась в молчании.

* * *

— Не знаю, какой из сынка каштеляна колдун, но то, что он шабалдахнутый, — это точно, — уверенно сказал Сольмир по дороге в деревню Вершичи. Когда Всеслав уехал, Любавин друг и спутник проявил активность и увез туда Любаву с Ростилой, заявив, что они хоть в баньке помоются, в замке-то панском, мол, удобства не ахти какие. — Нашел этот Збигнев месяц назад куриное яйцо, уверяет, что в виде раковины улитки, и носит его теперь под мышкой, высиживает духа-обогатителя, — весело рассказывал по дороге в деревню сказитель и сын главного муромского волхва. — Понятно, сам молчит, что неплохо, но еще и не моется, волос, ногтей не стрижет. Потом, помню, надо это яйцо пеплом из костей мертвеца посыпать. А где он в этой земле пепел от костей мертвеца возьмет. Тут, я слышал, за сжигание мертвецов — смертная казнь.

— Как?! — ахнула Любава.

Сказитель бросил на нее пристальный взгляд.