Книга Стальное сердце, страница 107 – Кэролайн Ли

Энгус ковыляет по барьеру, загребая ногой. Из-за обрывка облака выглядывает луна. Рана на голове у него, должно быть, сильно кровоточит. Даже отсюда виден кровавый след, что ведет от часовни, поблескивает при луне.

Выхожу за порог. Морской ветер встречает меня, подталкивает, побуждает идти вперед. В этот миг мне кажется, будто Дот рядом, тянет за собой.

Будь она здесь, мы пошли бы за Энгусом следом. Смотрели бы, как он ковыляет, спотыкается. Он оглянулся бы, увидел нас, ускорил шаг. Представляю, как в нем шевельнулся бы страх; я знаю, как и любая женщина, как страх способен превратить все твои мускулы в воду, как от ужаса сжимается все внутри, к горлу подкатывает ком, не дает вдохнуть.

Всякой женщине знаком страх перед темнотой, страх, что за тобой следят, страх, от которого сердце – бедное обезумевшее сердце – прыгает в груди, как перепуганный кролик. Беги не беги, все равно догонят, и сердце это чувствует.

Мы знаем, что такое ночная погоня, когда от напряжения пересыхает во рту. Нам наперед известен конец.

Но для Энгуса страх этот нов и непонятен. Он мужчина – богатый, сильный, молодой, красивый. Вся жизнь его была как сказка, день за днем мир раскрывался перед ним, словно лопнувший от спелости персик. Хочешь – растопчи, хочешь – съешь, хочешь – оставь на земле, пусть гниет. Как душе угодно.

Но только не сейчас. Сейчас Энгус, пошатываясь и спотыкаясь, роняет в воду капли крови, а следом гонится существо из ночных кошмаров.

Для него я сейчас не женщина, я чудовище из древних легенд. Я шелки, всплывшая из морских глубин, чтобы вырвать ему сердце. Я Наклави без кожи, восставший из моря.

Наброшусь на него сзади, с окровавленными руками, рыча от ярости.

Толкну его изо всех сил и полюбуюсь, как он летит с барьера.

Услышу, как оборвется крик, когда он ударится головой о камни.

Буду смотреть, как тело его лижут волны, а из головы, расколотой, словно яичная скорлупа, струится кровь.

И ничего не почувствую.

Зачерпну пригоршню песка, присыплю капли крови на тропе и пойду обратно в часовню.

Под утро вновь поднимется ветер и развеет кровавый песок.

Захлопнув за собой дверь часовни, оставляю снаружи ветер, кровь и ярость. Едва дыша, сажусь на пол, закрываю глаза. До сих пор чувствую его хватку, его тяжесть, в ушах звенит его голос.

— Его нет, – говорю я вслух.

И тут же думаю: «Ее нет».

В темноте, обхватив себя руками, я прощаюсь с Дот.

И представляю, как бы она сказала: «Ты все сделала правильно».

Вспоминаю произнесенные ею слова: «Я тебя никогда не винила».

Мне чудится, будто мы, крепко обнявшись, укачиваем друг друга. Мерно, словно шумит прибой, или бьется чье-то сердце, или мигает в темноте маяк.

Констанс

Ночью мне не спится. Утром в полудреме слышу шаги, скрип двери. Заходит Джон О’Фаррелл, сумрачный.

— Почему дверь не заперта?

Глаза будто песком запорошило; моргаю, пожимаю плечами. Не могу заставить себя на него взглянуть, но чувствую, как он вглядывается в мое лицо.

— Ночью никто не заходил?

Качаю головой.

— Ничего не слышала?

— Нет.

Он опускается на колени у моей постели.

— Нашли еще одно тело.

— Что? – Больше ни слова не могу вымолвить, дыхание перехватывает.

— Энгуса Маклауда утром вынесло на берег в Керкуолле.

— Как так вышло? – спрашиваю сдавленным голосом. Слышится ли в нем изумление? Меня вот-вот стошнит. Смотрю в пол, выложенный плиткой.