Книга Полынь – сухие слёзы, страница 95 – Анастасия Дробина

— Я не хотела, – коротко сказала она.

— Не хотели?! – князь рассмеялся так громко, что Вера в отчаянии подумала: не хватало только, чтоб услышала прислуга… – Положим! Никогда не поверю, чтобы женщина не хотела замуж!

Вера молчала, лихорадочно соображая, как сбежать из классной.

— Бросьте, Вера, право же… Только не говорите, что искали свободы и независимости!

— Именно этого я и искала, – сухо заметила она. – В браке всё это немыслимо.

— Неужели, болтаясь по чужим домам и вытирая носы чужим капризным детям, вы более независимы? Вы ведь уже всю молодость убили на гувернантство… Ещё слава богу, что вы так красивы! То есть имеется в запасе ещё два-три года, а дальше? Неужели вашу семью устраивает такое положение вещей?

— В нашей семье не принято совать нос в чужие дела.

Тоневицкий перестал улыбаться. Медленно поднялся, подошёл к Вере и встал за её спиной.

— Вера, я не собирался вас обижать, но судите же сами: гувернантка – самое зависимое существо на свете. Ею помыкают, ей могут задержать или вовсе не выплатить жалованье, могут выгнать за пустяк, обращаются, как с прислугой… В некоторых домах её и за стол с господами не пустят, и несчастная мамзель обедает в людской! Неужели это лучше положения хозяйки в собственном доме?

— Вы отчасти правы, ваше сиятельство. – Вера поспешно отошла от князя к столу, сделав вид, что собирает рассыпанные по нему письма. – Но мне повезло. Я не просто гувернантка. Я гувернантка с отличными рекомендациями, с тремя иностранными языками, умею учить музыке, знаю естественные науки, могу заниматься и с мальчиками, и с девочками, подготовить и в гимназию, и в корпус, и в любой пансион… Всю свою жизнь я училась, чтобы достичь этого! И продолжаю учиться до сих пор! И, признаться, ни разу я не почувствовала, чтобы кто-то мною помыкал. Но, даже если это и случится, я всегда могу оставить дом, в котором служила, вернуться к матери и дальше жить уроками почти безбедно. Мне даже предлагали место в нашем училище со столом и квартирой! А куда я денусь от супруга?

— М-м… Возможно, вы правы, – глубокомысленно заметил Тоневицкий. – Я женился на Аглае буквально через месяц после её выпуска из Смольного. Матка боска, до чего ж это было эфирное создание! Вообразите, боялась за столом есть и принималась рыдать, увидев гусеницу! Я, как супруг, полгода провёл в жутких мучениях, не смея даже прикоснуться к…

— Вы напрасно стараетесь меня поразить, – перебила его Вера. – Все мои подруги из института покинули его такими же эфирными созданиями. Но не каждая смогла сделать такую блестящую партию, как ваша супруга. Жизнь их теперь гораздо тяжелее моей, смею вас уверить.

— Ну, а любовь-то, мадемуазель? – Тоневицкий, казалось, откровенно забавлялся, упорно следуя за Верой вокруг стола. – Зачем же так жестоко давить в себе человеческое естество? Вы же молоды, неужто ни разу не взыграло ретивое? Неужто ни один военный с усами?.. Ведь танцевали же вы с кем-то вальсы и мазурки! И слушали комплименты, – я уверен, искренние! – и получали цидульки любовные… Ну – было?

— Ваше сиятельство, позвольте мне пойти спать. – Вера уже по-настоящему испугалась и, бросив на столешницу сложенные было письма, шагнула к двери. Но та, к её ужасу, оказалась заперта.

— Откройте дверь! – собрав остатки самообладания, потребовала она.