Книга Полынь – сухие слёзы, страница 92 – Анастасия Дробина

— Пошли вон!!! Закройте дверь, скоты!!!

Дворовые кинулись прочь, и мальчик остался наедине с умирающим стариком. Спустя десять минут он вышел с белым лицом и плотно сжатыми губами. Нашёл глазами Веру и едва сумел выговорить:

— Кон-чил-ся…

— Серёжа… – ахнула Вера, ловя мальчика в объятия и обнимая его худые, уже не по-детски сильные плечи. Он содрогнулся всем телом, прижавшись к ней, и долго стоял так, не шевелясь, не плача, пока дворовые, всей толпой ввалившись в людскую, охали и выли на разные голоса.

Князь приехал с работ как обычно, уже на закате, и, встретившись с Верой в столовой, довольно холодно спросил, где Сергей и почему он не занимается.

— Я отпустила его спать. Ему очень тяжело.

— Не понимаю… – сквозь зубы заметил Тоневицкий. – Это вы послали сегодня за ним гонца?

— Да, – храбро созналась Вера. – Мне показалось, что это нужно было сделать.

— Кто вам дал право отрывать сына от его обязанностей? – мрачно спросил князь. – Он даже не спросил у меня позволения отлучиться! Как крестьянский мальчишка, вскочил на первую попавшуюся лошадь и взял в галоп! И что я теперь должен делать? Уже в какой раз я замечаю, что вы учите его не повиноваться родителям и…

— Ничему подобному я его не учила! – вспылила Вера. – Но я никогда не простила бы себе, если б Серёжа не смог попрощаться с Митричем! Это безбожно, и…

— Мадемуазель!!! – загремел князь. – Мне самому жаль Митрича, это был прекрасный, непьющий работник, без него в хозяйстве, не спорю, будет трудно… Но потрудитесь увидеть, наконец, разницу между князем Тоневицким и его крепостным слугой! Вспомните о приличиях! Что теперь будут говорить по соседям?! Надеюсь, Серж не собирается идти завтра за гробом и рыдать всем на потеху?

— Боюсь, что собирается, – глядя прямо в лицо князю, сказала Вера. – Вы намерены его не пустить?

— Разумеется! – снова взорвался Тоневицкий. – Кажется, мне придётся указать вам ваше место, мадемуазель Иверзнева, и напомнить, что вы здесь не для того, чтобы внушать моим сыновьям вредные идеи! Они…

— Вредные идеи?! – снова вскинулась Вера. – Мне, ваше сиятельство, тоже придётся напомнить вам, что место своё я знаю! И, конечно, не в моих силах отменить наложенный вами запрет! Но что же вы за отец, если не позволите сыну проститься с… – Тоневицкий, весь подавшись вперёд, в упор, гневно смотрел на неё холодными синими глазами, но Вера собрала всё своё мужество и с нажимом закончила: – …с единственным близким человеком, который один в этом доме по-настоящему любил его! Ваш сын – горячий, искренний мальчик, а лицемерию и ханжеству его ещё не успели научить! Но это, слава богу, произойдёт уже без моего участия, и…

— Довольно, мадемуазель! – резко оборвал её Тоневицкий и быстро вышел из столовой. Вера без сил опустилась на стул и заплакала.

На другой день были похороны, и Вера ничуть не удивилась, увидев в толпе крепостных, идущих за гробом, Серёжу и Колю. Коля плакал навзрыд, размазывая кулаками по лицу слёзы и протяжно шмыгая носом; Вере пришлось несколько раз прижимать его к себе, чтобы успокоить. Серёжа держался сдержанней, не рыдал, шёл за гробом спокойно, сжимая в кулаке фуражку, но слёзы сами беспрерывно текли по его лицу. Вера забрала мальчиков уже с поминок в людской, сама уложила их в постели, сама почитала им на ночь и готова была наутро выслушать приказ о своём увольнении, но – как и раньше – такового не последовало. Князь более не вспоминал ни о Митриче, ни о неподобающем Верином поведении – словно ничего не было.