Книга Полынь – сухие слёзы, страница 102 – Анастасия Дробина

Цыганский хор ещё не начал выступление, но в трактире уже было не протолкнуться. Никите пришлось сунуть половому двугривенный, чтобы он отыскал для него свободный стол. Закатов сел, стараясь вести себя как можно независимее; половой, угодливо поклонившись, зажёг свечи на столе, принял заказ, убежал. Вокруг было шумно, тесно, за каждым столом шёл разговор, разгорячённые водкой и удачным торговым днём купцы громко обсуждали свои дела, половые носились с безумными глазами, высоко подняв подносы с посудой, у дверей робко жались несколько уличных девиц в крикливых платьях, и буфетчик из-за стойки сердито шипел на них, требуя «ослобонить проход». У Закатова отчаянно болела голова, хотелось курить, но папиросы он забыл в номере. Он был уже готов попросить папирос у полового, но в это время послышались радостные вопли и шум: на крошечном пятачке перед столами, где уже стояли полукругом стулья, появились цыгане.

Это был небольшой ярмарочный хор: полтора десятка певиц, несколько гитаристов. Цыганки в ярких, но старомодных платьях, с цветными шалями через плечо, торопливо рассаживались на стульях, мужчины в синих казакинах с гитарами в руках вставали у них за спинами. Не дожидаясь, пока поднявшийся шум уляжется, хор запел «Матушку-голубушку».

Песни Никита почти не слышал; в ушах шумело, словно после крепкой выпивки, голоса хора слились, казалось, в одну раскатистую волну, в которой он, как ни старался, не мог узнать голоса Катьки. И саму её Закатов никак не мог рассмотреть среди цыганок – темнолицых, глазастых, сидевших неестественно прямо, равнодушно улыбавшихся в зал. «Её нет, – с облегчением подумал он, отворачиваясь от хора. – Разумеется… откуда ей здесь взяться, она кочевая, таборная… Вздор! Чуть было не наделал глупостей… Нужно скорее уходить». Он уже приподнялся было, чтобы подозвать полового, когда из ряда певиц поднялась высокая, худая цыганка, закутанная в белую шаль. Сумрачно взглянув в притихший зал, она откинула за спину небрежно заплетённые косы, резким движением поправила платок на голове, и ещё не начала петь, – а Никита уже узнал её: по этому короткому движению, по беглому взгляду диковатых глаз, и сердце гулко, тяжело ударилось в груди. И, словно нарочно, Катька запела «Не вечернюю», и – словно не было этих долгих лет, не было разлуки…

Катька пела, а Закатов смотрел в тёмное, словно прокопчённое лицо её, неуловимо постаревшее, усталое, без тени того лукавства и бесшабашности, которое он видел в нём когда-то. Нельзя было представить, что эта женщина когда-то могла смеяться до слёз, блестя белыми зубами, так заразительно, что начинали улыбаться все, кто стоял рядом. «Что с ней стало, как она жила, отчего она такая?» – почти с испугом подумал Никита, всматриваясь в худое лицо. Но песня кончилась, цыгане грянули что-то залихватское, с дробным звоном бубна, из первого ряда вскочила и, ломаясь, заходила перед столиками молодая цыганка в красном платье. Никита с досадой отвернулся от неё, снова нашёл глазами Катьку. Та сидела на своём прежнем месте, судорожно кутаясь в шаль, хотя в зале было душно, остановившимися глазами смотрела куда-то поверх голов посетителей. Не сводя с неё взгляда, Закатов подозвал пробегавшего мимо полового.