Книга Прощаю – отпускаю, страница 174 – Анастасия Дробина

«Что ж… Стало быть, столько тебе назначено на роду, – с горькой усмешкой подумал он. – Две минуты полновесного, беспримесного счастья… У многих нет и этого. И ведь не нужно было искать слов, подбирать выражений, думать, что хорошо, что дурно… О приличиях – и то забыл тогда напрочь! Стало быть – можешь? Можешь, скотина этакая?! И учить ничему не надо? Так чего же ты сейчас строишь из себя глубокомысленную особь и не знаешь, на какой козе подъехать к женщине, которая уж какой год твоя жена? Ведь если бы Вера… Если бы вообразить такое, что вы с ней – женаты… И она сказала бы, что ждёт ребёнка… Чёрт, что за бред в твоей голове, Закатов?!! Давно пора оставить эти мечтания. Ты женат на другой, и баста! Выкручивайся теперь как знаешь… Остолопина!»

Он был уже возле самого табора. Костры догорали, песня смолкла. Стояла глубокая ночь, и цыгане расползлись по палаткам. Закатов отыскал своего серого, бродившего среди цыганских коней, взобрался в седло и тронулся неспешным шагом по чуть заметной дороге к Болотееву. И до самого дома преступно думал о ледяном зимнем вечере в Москве. О горячих женских руках, обхвативших его плечи. О запрокинутом, залитом слезами, самом прекрасном на свете лице… О том, чего никогда не забыть и не вырезать из сердца. Он был один посреди тёмного, затуманенного поля, под насмешливым месяцем, и никто не мог ни подслушать, ни подсмотреть этих мыслей.

В доме Никиту встретила заспанная Дунька.

— Ужинать изволите, барин?

— Не буду. Дай свечу и иди спать. Барыня легла?

— Давно уж… Порядочные-то люди до полночи по полю не болтаются, ночевать домой едут! Да давайте подам ужинать-то, Никита Владимирыч! Разве эти ваши черти прокопчённые накормят по-людски?

— Не беспокойся. Я очень хочу спать.

Говоря это, Никита не врал: глаза закрывались сами собой. Взяв у Дуньки свечу (та чуть не погасила её своим мощным зевком), он осторожно прошёл через сени в спальню. Раздевшись, прислушался к ровному дыханию с кровати.

— Настя… Ты спишь? – тихо позвал он, сам не зная, что скажет, если жена отзовётся. Тишина. Никита осторожно лёг в постель, потянул на себя одеяло и задул свечу.

На другой день Закатов уехал из имения утром и вернулся только в сумерках. День был жарким, душным. Из-за дальнего леса уже поднималась и росла сизая полоса, обещавшая первую в этом году грозу. В тяжёлом воздухе сильно, до одури пахло Васёниными цветами, над которыми уже перестали виться и жужжать насекомые. Только ласточки бесшумно стригли воздух, проносясь над самой землёй. Сама Васёна, стоя с подоткнутым выше колен сарафаном и засученными рукавами, яростно продёргивала сорняки в зарослях маргариток. Её загорелое лицо было хмурым, и она то и дело вытирала с него не то пот, не то слёзы.

Настя с крыльца веранды наблюдала за своей садовницей. Целый день она ждала мужа. Духота давила на грудь, дышать было тяжело, и Настя страшно завидовала собственным девкам. Те копошились в огородных грядах и таскали воду из пруда в рубахах с закатанными рукавами и подоткнутых юбках. Ей самой страшно хотелось стащить с себя платье и остаться в рубашке, а ещё лучше – спуститься к пруду и выкупаться. Но об этом и подумать было нельзя. Свирепая Дунька стояла насмерть, божась, что она лучше умрёт, чем отпустит барыню в пруд, где под корягами водится всяческая нечисть, с которой беременным встречаться незачем. Спорить Насте не хотелось, да и сил на это не было.