Книга Прощаю – отпускаю, страница 173 – Анастасия Дробина

Но тут же Никита вспомнил, что Мишка на войне наглотался этой самой жизни по горло. И его теперешнее сибирское житьё навряд ли веселее, чем болотеевские вечера. Душу окатило жаркой волной стыда. Шёпотом выругавшись, он нагнулся, опустил ладонь в сочащуюся росой холодную траву, с силой провёл по лицу – и это помогло. Решительно приказав себе не сходить с ума, Закатов зашагал к табору.

«Ты женился на этой девочке… Без обмана, без любви, без долгих размышлений… Но дело сделано, и вам вместе теперь жить до смерти. Что ж, любовь хороша в романах, а в жизни мало кому эта роскошь доступна. Обычно приходится обходиться чем есть. Твои собственные мужики женят сыновей потому, что им надобна молодая баба в хозяйство. И ты сам женился примерно по той же причине. Вероятно, это свинство, недостойное образованного человека. Мишка тебе именно это бы и сказал… И ещё много чего, потому ты и боишься ему писать… Но дело сделано, – снова повторил он себе с намеренной жёсткостью. – Третий год Настя носится по твоему Болотееву и по усадьбе, приводя их в порядок. Без неё всё давно бы развалилось! А так – девичья занята делом, мужики боятся пьяными на глаза барыне показаться. В доме чистота, на кухне Власьевна генеральствует. Холстов на пятьсот рублей продали в этом году… И, слава богу, никакого дранья на конюшне, даже девок за косы не таскает! И без этого вся дворня стоит навытяжку и исполняет всё, что велено… Так что ж тебе ещё надобно? Где ты ещё, дурак, сыщешь такую супругу? И кто бы за тебя пошёл с твоей полусотней нищих душ и с расстроенными делами? Не она тебе, а ты ей должен быть благодарен до смертного часа, – а что на деле, Закатов? А на деле – пшик и пустое место. О том, что жена пятый месяц беременна, узнал по недоразумению! Хорош, нечего сказать… Ох, Мишки на тебя нету! Женат почти три года, и – какая радость ей от тебя? Ни одного подарка, ни одной тряпки… в гости ни разу не вывез! Но она же и не просила… Чёрт их разберёт, этих женщин, чего им надобно? Она сказала: «Вы не рады…» Разумеется, я настолько ошалел, что где же тут радоваться… Но, вероятно, надо было изобразить хоть какой-то восторг… А как же это делать, если актёрских способностей – ни капли? Даже в живых картинах не участвовал никогда… Вот ведь дьявол, и что поделать-то теперь?»

Внезапно Закатов понял, что делать ему, скорее всего, ничего не придётся. Что, когда он час спустя вернётся домой, жена уже будет спать. А наутро окажется такой же, как всегда – спокойной, ровной, слегка насмешливой. И напоминать ей об этом неловком ночном разговоре в тумане посреди дороги будет просто смешно.

«Так, может, всё оставить как есть? – малодушно подумал он. – Глупо искать на свою голову неприятностей. Пускаться в долгие разговоры, в выяснения отношений… Бр-р! К чему? И что нам с Настей выяснять? Мы – муж и жена, более-менее довольны друг другом… И деда этого агаринского я ей, разумеется, куплю. Да, кажется, беременным и не принято отказывать в просьбах… Чёрт, хоть бы спросить у кого! – беспомощно думал Закатов, шагая сквозь мокрые, отяжелевшие от росы заросли иван-чая к табору. – И как это другие мужчины справляются? Где этому учат? Хоть бы курс какой-то в корпусе вводили, ей-богу…»

Внезапно он вспомнил о Вере, и в сердце ударило такой тяжкой, мучительной болью, что Никита остановился. Перед глазами отчётливо, словно это было вчера, встал тот страшный, вьюжный вечер в Москве, когда они одни, оставшись в тёмном доме, ждали решения Мишкиной судьбы. Измученное лицо Веры, руки, намертво схлестнувшиеся на его шее, горячее, сорванное дыхание, слова, слова – сбивчивые, торопливые, бестолковые… Что он говорил ей тогда? Не вспомнить, хоть убей… Голова была как чужая, все мысли рванулись из неё прочь потому, что впервые за много лет Вера была у него в объятиях. И такого острого, ни с чем не сравнимого, заливающего сердце счастья Никита не испытал ни разу за все свои неполные тридцать лет.