Книга Мы были юны, мы любили, страница 98 – Анастасия Дробина

Предосторожности эти были не лишними: Сыромятников зарычал, как цепной полкан, только что клыков не оскалил. Уже ничего не говоря, он снова полез дрожащей рукой за пазуху – и по столу разлетелись белые тысячные билеты. Их было шесть, один скользнул под скатерть, кто-то из друзей Сыромятникова тут же нагнулся за ним – и приглушенно взвыл: каблук купца опустился на его руку.

— Ну?! – рявкнул Сыромятников в лицо Навроцкому.

Тот чуть заметно отстранился, посмотрел на рассыпанные тысячи с большим уважением, перевел взгляд на близкую к обмороку Данку – и улыбнулся во весь рот, как тогда, в переулке, перед тем как вытащить ее из сугроба. Но на этот раз в его улыбке была то ли насмешка, то ли разочарование.

— Что ж… Значит, этот день все-таки не мой. – Он шагнул к Данке, взял ее руку, поднес к губам, поднял глаза – взгляды их снова встретились, и Данка поняла: сейчас он уйдет. И она больше не увидит его. Никогда.

— Казими-ир… – чуть слышно, со стоном вырвалось у нее.

— Не последний день живем, ясная пани, – спокойно, ободряюще сказал он. Быстрым движением перевернул ее кисть, поцеловал раскрытую, дрожащую, влажную от холодного пота ладонь и, не забрав со стола денег, вышел из зала. За столом Сыромятникова грянуло оглушительное «ура», купец подхватил Данку на руки.

— Моя! Моя! Несравненная! Божественная, моя! Все слыхали?! Никому не дам!

— Пусти ты меня, скотина вонючая… – шепотом процедила Данка, но ее голос потонул в диких воплях Сыромятникова и его компании.

Данке стало совсем плохо, снова пошла кругом голова от запаха водки и немытого тела, душной волной идущего от Сыромятникова, в ушах зашумело. И Данка поняла, что лучше всего сейчас будет упасть в обморок. Это она и сделала.

Приоткрыть глаза Данка решилась только спустя пять минут в «актерской», куда ее после поднявшихся в зале испуганных криков и суеты отволокли цыгане. Украдкой осмотревшись из-под ресниц, она увидела, что лежит на узкой лавке, в головах – футляр от чьей-то гитары, а рядом сидит и в упор таращится на нее Варька.

— Долго еще дурака валять будешь? Вставай!

Данка открыла глаза. Глядя в сторону, тихо, ненавидяще проговорила:

— Не встану. Шагу не сделаю.

— Чяери, ты с ума сошла? – так же тихо, раздельно спросила Варька. – Восемь тысяч на кону! Встань и иди, ты цыганка! Со своим поляком как хочешь разбирайся после, а сейчас встань и иди! Ждут тебя!

— Как же вы мне, христопродавцы, осточертели все… – горько сказала Данка, отворачиваясь к замерзшему, мерцающему синими искрами окну. – Ступай, Варька… Выйду сейчас, только поди вон, ради бога…

Варька еще минуту вглядывалась в нее. Затем поднялась и без единого слова скрылась за дверью. Данка посидела немного, прижимаясь горящим лбом к ледяному стеклу. Затем резко встала, одернула муаровое платье так, что грудь чуть не выпала из декольте, схватила со спинки стула шаль и вышла из «актерской». К Данке тут же кинулись цыгане, что-то заговорили, загалдели все разом, начали хватать за руки, плечи, толкать в спину. Перед глазами мелькнуло потемневшее, неподвижное лицо Кузьмы (он один молчал), но Данка пронеслась мимо него, не обернувшись, с надменно вздернутым подбородком, и, с силой отпихнув руки цыган, быстро вошла, почти вбежала в сияющий зал, где ее встретил оглушительный взрыв аплодисментов.