Книга И нет любви иной…, страница 147 – Анастасия Дробина

— Знаешь… Будь я тогда поумней – может, на тебе бы женился.

— Ещё чего! Ты вспомни, какой я была – девка таборная, глупая. Чёрная, как головешка, зубы торчат. Яков Васильевич поначалу даже боялся меня господам показывать. Врёшь ты, морэ, но всё равно спасибо.

— Не вру. Я лучше тебя людей не знаю.

Варька заплакала. Митро обнял её. Они молча стояли у окна, за которым мокро шелестели ветви сада, и Варька чувствовала, как вздрагивает на её плечах тяжёлая мужская рука.

Митро пришёл в себя первым. Шумно вздохнул, провёл ладонью по лицу и отошёл в сторону.

— Что ж… ладно. Поеду я завтра. И вы возвращайтесь поскорей. Без тебя хор гроша не стоит.

Варька кивнула. Шагнула было к двери, но Митро, поколебавшись, удержал её:

— Постой. Поди сюда.

Варька вернулась к столу. Митро взял в ладони её худое, тёмное, мокрое от слёз лицо. Со странной усмешкой выговорил:

— По-дурацки-то как всё повернулось…

— По-другому и быть не могло, – как можно твёрже возразила Варька.

— Можно попрошу тебя? – Митро неловко стянул с пальца золотой перстень с крупным аметистом, помедлив, подал Варьке. Та, не двигаясь, удивлённо смотрела на него, и Митро покраснел, как мальчик. – Ты… ты не подумай чего. Просто на память возьми.

— Хм… А если Илона спросит – куда кольцо делось?

— Скажу, потерял. Или в карты проиграл.

— Не надо. – Варька положила кольцо на столешницу рядом со свечой. – Я ведь его носить не смогу. Все это кольцо у тебя видели.

— А ты здесь носи. – Митро коснулся ладонью своей груди.

— Нет. – Варька слабо улыбнулась. – Пусть уж всё как есть будет. Тем более что не расстаёмся же. Не бойся, морэ, до конца жизни тебе глаза мозолить буду в хоре… Можно и мне тебя о вещи одной попросить?

— Всё, что захочешь.

— Если встретишь моего брата – не убивай его.

С минуту Митро молчал, пристально глядя на Варьку. Затем спросил:

— Что ты знаешь, девочка?

Варька не ответила, и он, помедлив, сказал:

— Хорошо. Чем поклясться?

— Ничем не надо. Я тебе верю.

Митро взял её холодную руку и бережно поцеловал. Варька слегка коснулась губами его лба.

— Прощай, Дмитрий Трофимыч.

— Прощай, девочка.

Варька ушла. Митро неподвижно стоял посреди комнаты. Его опущенная голова отбрасывала в пятне света бесформенную тень. Дождь за окном утихал. Свеча замигала, затрещала и погасла.

Осень отметила свой приход в Одессу буйным норд-остом, порывистым и капризным. Он то успокаивался на два-три дня, то врывался в бухту вновь, трепал платаны, ломал ветви, уносил в море солому с крыш и рыбачьи сети. Свинцовые, вздыбившиеся пенными гривами волны с рёвом лезли на берег, остервенело колотились в утёсах. В порту сорвало с якорей два корабля, и они, не решившись приставать к берегу в такую погоду, ушли в Севастополь. Рыбаки кляли погоду и святого Николая, сидели по кабакам и кофейням, ждали штиля, на всякий случай повытаскивав на берег, подальше от воды, шаланды и баркасы.

Наконец в начале октября долгожданная погода пришла: проклятый ветер утих, выглянуло тёплое солнце, взъерошенное море улеглось и несколько дней было синим, ясным, умиротворённым, словно после хорошей бани. Как раз подходило время макрели и камбалы, и обрадованные рыбаки, измучившиеся от безделья, собрались на лов. Но не все: люди постарше опасались, говоря, что бора^[41] коварен и может «выжидать». Несмотря на это пять шаланд покинули бухту и, когда солнце поднялось над скалами, скрылись из виду.