Книга В поисках любви, страница 96 – Нэнси Митфорд

— Вы здесь надолго, Советер?

— Нет, ненадолго.

Линда с Фабрисом уселись за столик и принялись болтать о том о сем, обмениваясь милыми шутками. Фабрис рассказывал скандальные истории из жизни кое-кого из посетителей, знакомых ему по прежним временам, и сопровождал их огромным количеством самых невероятных подробностей. Он всего лишь раз упомянул о Франции, сказав только, что борьбу надо продолжать и в конце концов все будет хорошо. Линда подумала, насколько иначе говорили бы с ней Тони или Кристиан, окажись они сейчас на месте Фабриса. Тони бы разглагольствовал о своих тяготах и нудно излагал планы на собственное будущее. Кристиан заставил бы выслушать долгий монолог о том, какие перемены в мире вызовет недавнее падение Франции, чем оно отзовется в арабских странах и в далеком Кашмире, о полной неспособности Петена справиться с огромным притоком перемещенных лиц и о шагах, которые он, Кристиан, предпринял бы на месте маршала. Оба бывших мужа разговаривали бы с нею так, словно она их приятель из клуба. Фабрис же говорил именно с ней, с ней одной и только для нее, это была сугубо личная беседа, пересыпанная шутками и аллюзиями, понятными лишь им двоим. Линда чувствовала, что Фабрис не позволяет себе переходить на серьезные темы, потому что иначе может неминуемо коснуться происходящей трагедии, а ему хотелось, чтобы она сохранила лишь светлые воспоминания об этой встрече. От него веяло безграничным оптимизмом и верой, не дающими падать духом в это мрачное время.

На следующий день рано утром – таким же погожим, жарким и солнечным, как предыдущее – Линда лежала на подушках и наблюдала, как часто это делала в Париже, за тем как одевается Фабрис. Обычно, когда он завязывал узел на галстуке, на его лице появлялось особенное выражение – как же она могла забыть его за эти месяцы! – которое теперь неожиданно вернуло Линду в их парижские дни.

— Фабрис, – спросила она, – как думаете, будем мы когда-нибудь снова жить вместе?

— Ну, конечно, будем. Долгие, долгие годы, пока мне не стукнет девяносто. По натуре я очень верный человек.

— Но вы не были верны Жаклин.

— О! Так вы знаете о Жаклин? La pauvre, elle était si gentille – gentille, élégante, mais assommante, mon Dieu! Enfin^[146], я оставался ей верен целых пять лет. Со мной всегда так – либо пять дней, либо пять лет. Вас я люблю в десять раз сильнее, и, следовательно, мы будем вместе до моих девяноста, а к тому времени j’en aurai tellement l’habitude….^[147]

— А когда я увижу вас снова?

— On fera la navette^[148]. – Фабрис подошел к окну. – Кажется, я слышу машину – о да, она разворачивается. Все, я должен идти. Au revoir, Линда.^[149]

Он поцеловал ей руку – учтиво и почти рассеянно, словно был уже далеко – и быстро вышел из комнаты. Линда подошла к открытому окну и выглянула наружу. Фабрис садился в большой автомобиль с двумя французскими солдатами на переднем сиденье и флажком Свободной Франции, развевающимся на капоте. Машина тронулась, и он поднял голову.

— Navette – navette!^[150] – с сияющей улыбкой крикнула Линда. А потом забралась обратно в постель и горько расплакалась. Эта вторая разлука повергла ее в полное отчаяние.

Начались воздушные налеты на Лондон. В начале сентября, когда я едва успела перебраться со своим семейством к тете Эмили в Кент, в ее сад упала бомба. Не такая уж большая по сравнению с теми, которые мне довелось видеть впоследствии, и никто из нас не пострадал, но дом был почти уничтожен. Тетя Эмили, Дэви и я с детьми нашли пристанище в Алконли. Тетя Сэди встретила нас с распростертыми объятиями и предложила поселиться там на все время войны, как незадолго до того приняла и Луизу с детьми, когда Джон Форт-Уильям вернулся обратно в полк, а их дом в Шотландии заняло военно-морское ведомство.