Онлайн книга «Не говорите Альфреду»
|
— Вовсе нет. Веселый молодой этнограф. Доротея… была так мила… — Я и понятия не имела, что у вас такое африканское прошлое, Жюль. Чем вы там занимались? — В те дни я страстно увлекался этнографией. Мне удалось попасть в экспедицию Джибути – Дакар. — О! Все становится ясно как день. Значит, это вы увезли харэрские фрески? — Увез? Мы их обменяли. — Любезно сообщите миссис Юнгфляйш и ее гостям, на что вы их обменяли? — Хороший обмен – это ведь не грабеж, полагаю. Харэр приобрел несколько восхитительных настенных росписей в ранней манере вашего покорного слуги и даровитой матери вашей гостьи. Как мы были деятельны и счастливы, рисуя эти грандиозные фрески! Пожалуй, то были счастливейшие дни в моей жизни. Все были так довольны – «Фуззи-Вуззи»[121] гораздо больше предпочитали нашу живую и яркую живопись тем старым заплесневелым штукам, что находились там прежде. — Мы не говорим «Фуззи-Вуззи», – произнес сэр Харальд. — Правда? — Да. Как и ваша внешняя политика, это старомодно. — Hélas! Я старомоден, а также стар. C’est la vie, n’est-ce pas, Mees?[122] — Когда вы опять падете? – спросила Норти. – (Черт возьми, у меня болит шея!) Мы теперь никогда вас не видим, это скучно. — С помощью нынешнего окружения это должно случиться со дня на день. Что вы готовите для нас, Харальд? Сэр Харальд порозовел и выглядел виноватым. Гектор Декстер, который при слове «фрески» навострил уши, поинтересовался: — А где харэрская роспись сейчас, господин премьер? — Благодаря мне – в безопасности, в запасниках Лувра, где ни один человеческий глаз никогда ее не узрит. — У меня есть клиент в Штатах, он занимается африканским искусством безупречного происхождения. Нет ли еще каких древних фресок в Харэре или его окрестностях? — Нет, – ответил сэр Харальд, – лягушатники все умыкнули. — Мы больше не говорим «лягушатники», – заметил Буш-Бонтан, – это старомодно, как отнятие чужих островов. Наступило молчание. В бокалах позвякивал лед, миссис Юнгфляйш предложила всем икру. Сэр Харальд отвернулся от Буш-Бонтана к противоположной стороне пуфа и сказал: — А сейчас, Гек, мы хотим услышать о России. Гектор Декстер прочистил горло и заговорил нараспев: — Мой повседневный опыт пребывания в Советской Социалистической России был запечатлен на долгоиграющей грампластинке, которая будет свободно предоставляться всем членам Североатлантического альянса. Копию вы сможете получить, подав заявку своему послу в НАТО. Я пробыл там, как вы, возможно, знаете, восемь с лишним лет, но по прошествии самой первой недели пришел к заключению, что образ жизни советского социалистического гражданина неприемлем и никогда не сможет быть приемлемым для того, кто узнал американский образ жизни. Затем мне потребовалось восемь с лишним лет, чтобы найти какой-то способ покинуть страну, с помощью которого я мог бы без проблем вывезти с собой Кэролин и юного Фостера. Для меня стало еще важнее выбраться оттуда потому, что мой сын Фостер, которому сейчас пятнадцать лет, лишь на десять пунктов не дотягивает до гения, и этот гений был бы безуспешным и излишним, иными словами, растраченным понапрасну за железным занавесом. — Почему? Там не может быть так много гениев? — Там присутствует этот устарелый, недальновидный взгляд на жизнь. Они не оценили широких потенциальных возможностей, огромного неосвоенного богатства мира искусства. У них зацикленность на литературе. Они не осознают, что письменное слово уже пережило свои лучшие дни. Книги – это устаревший концепт. Мы в Америке, с упреждением в один шаг вас, западноевропейцев, перестали их покупать. Вы никогда не увидите женщину или мужчину, читающих книгу в нью-йоркской подземке. А вот в московской подземке это делает каждый пассажир. |