Книга Ничья, страница 3 – Дан Берг

Рядом располагался стол поменьше. За ним сидели два весьма благородного вида гражданина, видимо, близкие знакомые. Они обсуждали забавное приключение, произошедшее с одним из них на прошлой неделе. Стражникам и их женам рассказ показался интересен, они смолкли на время и обратились в слух.

— Представляешь, дружище, – начал первый обыватель, – сижу, значит, я на пороге дома, размышляю на отвлеченные темы. Темнеет, надвигается ночь. Из кухни доносится блаженный запах жареного мяса – жена готовит ужин.

— Идиллия, да и только! – перебил второй обыватель.

— Не торопись, дорогой, лучше послушай. Вдруг, в нарушение идиллии, из-за угла показывается осел, а на нем восседает некий путник. Усталое животное едва переставляет ноги, того и гляди – заупрямится и остановится, мол, ни шагу вперед! Наездника тоже лихим не назовешь: лицо кислое, словно плакать приготовился.

— Вот досада-то! Ужин на столе, а тут какой-то бродяга аппетит отбивает! – заметил второй.

— И я чуть было так же не подумал, – сказал первый, – однако ты знаешь меня – я человек сострадательный, всегда рад помочь ближнему в беде. Спросил странника, не нуждается ли он в чем?

— Зря спросил. Себе в ущерб.

— Погоди, сейчас узнаешь, что дальше было. Как я и думал, осел встал намертво – ни тпру, ни ну. Хозяин его спешился и жалобно так обратился ко мне: “Еду я издалека, и еще долгий путь у меня впереди. Хотел заночевать в твоем городе, но никто из хозяев не впустил меня в дом. Может, ты сжалишься надо мной, добрый человек?”

— Жалобы на бедствия только увеличивают их. Ты, известное дело, душка, всегда уступаешь, я знаю, но жена-то у тебя женщина практичная. Неужели она согласилась принять в дом бродягу?

— Ошибаешься, дружище. Практичный – это я, а супруга моя – женщина, лишенная фантазии. Я сделал ей знак держать язык за зубами. Сам же говорю незнакомцу: “Удивительно, что хлебосольные наши горожане не оказали тебе гостеприимства. Наверное, твой язык был им непонятен. Я же с радостью предоставлю тебе ночлег, ни за что не допущу, чтобы хороший человек остался ночевать на улице!”

— Смазку получает самое скрипучее колесо в телеге. Эх, и мягкое же у тебя сердце!

— Да брось ты! Послушай лучше, что сказал мне странник: “У меня харч свой, и для себя и для осла. Место мне дай у порога. А завтра с восходом солнца я бесшумно исчезну, тебя не побеспокою!” А я ему: “Пища для тебя и для скотины – на мой счет, и за ночлег я с тебя ничего не возьму! Прошу к столу, ужин готов!”

— Ну и ну! А супруга-то что?

— Супруга глаза вытаращила и молчит, как ей велено. Она у меня послушная. Дисциплиной в семье умеряем индивидуализм. Потом я развязал добротную веревку, которой была прилажена к телу осла цветная вышитая попона, и обе вещицы повесил сушиться в дальней комнате. Скотину отвел в хлев. Отужинали мы, побеседовали о том о сем, и я устроил путника на ночь, уложил его на мягкую постель. Утром только он собрался уходить, а я говорю ему, мол, поживи у меня второй денек, никакой платы с тебя не возьму, уж больно ты мне нравишься. Польщенный, гость согласился и остался еще на день.

— Теперь догадываюсь, задумал ты что-то остроумное!

— Догадываешься? Наконец-то! Лучше поздно, чем никогда. Миновали еще сутки. Дорогой мой гость сытно ел и сладко спал. Следующим утром он твердо решил продолжать путь и спросил, где веревка и попона.