Книга Кружево Парижа, страница 46 – Джорджиа Кауфман

Однажды поздним апрельским вечером, когда дни стали длиннее и свет проникал в мастерскую, я работала над платьем. Я шила из малинового шелка, распустив довоенное платье, купленное на marché aux puces^[18]. Это был тяжелый роскошный атлас, скроенный по косой нити. На изделии не было этикетки, так что я не могла сказать наверняка, шилось ли оно у Скиапарелли или просто под впечатлением от ее работ. К счастью, платье было сшито для крупной женщины, поэтому ткани для переделки было достаточно. Я распустила его предыдущим вечером и теперь, разложив ткань на столе, думала и прикидывала. Когда я поняла, что буду из него делать, то взяла тяжелые ножницы и, как учила меня мадам Фурнель, начала кроить.

До сих пор я не знаю, что это было, может быть, я уловила мимолетную тень – но неожиданно я почувствовала, что за мной наблюдают. Я быстро огляделась, но никого не заметила, вскоре вернулась к работе и забыла обо всем. Разложив уже вырезанный перед платья, я начала выкраивать спинку. Вырезав все детали и совместив перед со спинкой, я отошла на шаг от стола, оценила взглядом работу и довольно кивнула. Пойдет.

— Мадемуазель, а вы очень уверенно все делаете, – сказал голос из тени.

От неожиданности я вздрогнула, но это было ничто по сравнению с тем страхом, когда я поняла, кому принадлежит голос.

Я вглядывалась в противоположную сторону, пока не увидела очертания головы, плеч и наконец всю фигуру, возникшую из-за платьев с завышенной талией на манекене, установленном на постамент.

Он был невысокого роста, и, когда подошел поближе, свет выхватил гладкую прическу. Это был месье Диор.

Я замерла. За те несколько месяцев, что я работала на авеню Монтень, Диор из никому не известного модельера превратился в новое божество мира моды. Здание было не просто сердцем его бизнеса, а храмом нового божества. Мы воплощали его замыслы, в точности следовали его указаниям и пожеланиям, но не приближались к нему. Как только я поняла, что он за мной следил, то прекратила работу и не знала что делать. Но он с таким интересом на меня смотрел, что скорее был заинтригован, чем раздражен.

— Вы на ткань даже выкройку не нанесли? – полюбопытствовал он.

— Нет, – ответила я, и сердце учащенно забилось.

Я испугалась и заволновалась, стараясь не допустить оплошность.

— Я люблю играть с тканью, пока… Мне трудно это объяснить, пока не пойму, как ее раскроить. Простите, мэтр, разве это плохо?

Он засмеялся и прошел вперед.

— Вас наняла мадам Фурнель?

— Да, мэтр.

Он подошел ближе.

— И вы сами сшили это? – спросил он, показывая на мое платье, которое я сшила из кусочков ткани.

Когда я кивнула, он заметил мой жакет, висящий рядом на стуле. Он поднял его, осторожно разглядывая.

— И это?

— Да, мэтр.

Он тихонько что-то мурлыкал, рассматривая.

— Я обратил на вас внимание. Вы умеете двигаться и носить одежду, но я и вообразить не мог, что вы сами шьете свои платья.

— Я это люблю. Люблю, когда появляется идея, вижу, как будет ниспадать или сидеть. И, конечно, я не могу себе позволить покупать то, что нравится.

Слова вырвались из меня потоком. Он с любопытством посмотрел на меня, и я замолчала.

Его губы медленно подернула улыбка.

— Это интересно, – непринужденно заметил он. – Вы кроите и шьете, как по волшебству, одеваетесь, как королева… но не в мою одежду. Воплощаете идеи Баленсиаги на тканях Скиапарелли и раздражаете мой нос цветочным ароматом Коко Шанель. А я не произвел на вас никакого впечатления?