Книга Кружево Парижа, страница 139 – Джорджиа Кауфман

Кажется, она не стала меня отговаривать.

— У Малуфа? – улыбнулась я. – С тех пор столько воды утекло. Что это тебе вспомнилось?

— Я думала, что никогда не прощу, что вы меня заставили так бороться против Се.

— Мне просто хотелось защитить вас с сестрой. Полиция не стала бы вмешиваться.

— Я тогда не знала, что на вас нашло. Злилась на вас.

Она с грустью смотрела на меня.

— А на этот раз, Роза, защита нужна вам. Он вам не по зубам. Лорин у вас появился, потому что отец отдал вас Шляйху как игрушку. Джимми Митчел – прожигатель жизни, хотите стать его новой игрушкой?

Я вскочила.

— Я не игрушка и никогда ею не буду.

— Тогда не позволяйте собой играть, – умоляла она.

— И не собираюсь. Это просто контракт. Он получает то, что хочет. Я получаю то, что мне нужно. Хорошая сделка.

— Сеньора, выслушайте меня, – перешла она на португальский. – Вы себя обманываете. Пойдемте, пожалуйста.

Она взяла меня за руку и повела в коридор ко входу, где висели мои зеркала до пола.

— Что вы видите?

Подняв руку к лицу, я рассматривала себя. Синева платья оттеняла глаза. Граса выбрала сапфир им в тон. Он был чуть темнее.

— Себя?

— Нет. Много лет назад вы подвели меня к зеркалу, научив смотреть сквозь невзрачную одежду и видеть суть: какая я, какой могу стать. Теперь я спрашиваю вас. Что вы видите?

— Женщину, которая все еще хорошо выглядит, лет на десять моложе своего возраста.

Граса не разделяла моего тщеславия.

— Вы заблуждаетесь. Ваш макияж: розовая помада, голубые тени и эти нелепые накладные ресницы. Сеньора, вам сорок три, а вы краситесь под подростка. А выйдете замуж и увязнете в этой авантюре – вообще забудете, кто вы на самом деле. Я этого не хочу.

Я напряженно смотрела в зеркало и видела лишь маску, которую рисовала каждый день перед выходом в свет. Кроме Грасы, знавшей меня насквозь и по-своему любившей, у меня никого не осталось.

— Ты ошибаешься, но можешь не переезжать. Оставайся здесь, это и твой дом тоже. Я переведу его на тебя. Что касается любви, во мне ее не осталось. Остался только бизнес.

Я подошла поближе к зеркалу и отклеила колючие накладные ресницы.

Граса взяла их и зажала в кулак.

— Как бы то ни было, – грустно заметила она, – этим боли не залечить. Разве что прикрыть.

И бросила их в корзинку для мусора под столом.

Голова болит? Наверное, оттого, что переживаешь, слушая мой рассказ. Вот, возьми таблетку. В молодости я знала только одно болеутоляющее: аспирин, но постепенно у меня появился выбор. Сейчас голова болит редко, появились другие боли. Я делаю все возможное, чтобы поддержать суставы, но артрит атакует изнутри, и, что бы я ни предпринимала, как бы ни боролась, старость не остановишь. Можно чуть-чуть замедлить ход, но не более. Сейчас я принимаю от боли адвил и понемногу аспирин для разжижения крови, но к концу шестидесятых тайленол занял место аспирина как основного анальгетика.

Я никогда особо не страдала от головной боли, кроме одного периода жизни. Во время помолвки и до нашей загадочной свадьбы я иногда думала, что голова у меня треснет пополам. Словно в черепе поселился злобный зверь и пожирал мозг изнутри. В те дни я беспрестанно глотала таблетки.

Все началось с общения с прессой. После предложения руки и сердца в ресторане «Четыре времени года» о нашем «головокружительном» романе писали все газеты и журналы, и, чтобы удовлетворить голод публики, я «по секрету» рассказала знакомым журналистам из Виллидж несколько эпизодов о жизни в Париже и Рио. На Джима (я предупредила, что Джимми звучит несолидно) внезапно посыпались приглашения. Через полгода мы поженились. За шесть месяцев, ma chère, я придумала новую коллекцию к открытию магазина и обставила мебелью его пентхаус, кабинет и свою квартиру.