Книга Кружево Парижа, страница 13 – Джорджиа Кауфман

— Сегодня удача от вас отвернулась, – заметил он и сложил веер карт.

— Она еще вернется, вот увидите, – ответил отец.

— На вашем месте я бы остановился.

Шляйх медленно, одну за другой открыл веером карты.

— Нет. Играем дальше. – Отец взглянул на аккуратно сложенные горки монет. – На все эти.

— А вы что поставите? – небрежно спросил Шляйх, выравнивая края карт.

— А вы чего хотите? – глухо спросил отец.

— О, немного. Жареную курицу.

— Что? И все?

Отец облегченно выпрямился. Он улыбался, явно считая Шляйха глупее, чем он думал.

— Самую жирную, самую сочную, – глядя на меня, ответил Шляйх.

Я пулей выскочила в кухню.

На следующий день отец проснулся поздно. После завтрака он вошел в кухню в поисках синего фартука.

— Пора доить коров, – заметила мать, не сводя глаз с готовящихся блюд.

— Не сейчас. – Он помолчал, и я увидела капельки пота, выступившие на лбу. – Я иду за курицей, – выпалил он.

Мать оторвала взгляд от плиты и сосредоточилась на нем.

— Чего это вдруг?

— Для Шляйха.

— Что?

Она отложила нож и уставилась на него.

— Он выиграл у меня жареную курицу, – небрежно сообщил отец, как что-то не стоящее внимания, и выскочил за дверь.

Дома в те времена строили традиционно: первый этаж отводили под сарай для домашних животных, жилые комнаты располагались на верхних этажах. Парадный вход с площади вел в бар и ресторан, боковой – в теплый сарай, где мы держали коров, свиней и кур. Мать выскочила вслед за отцом в коридор, который вел к конюшне, мы с Кристль следовали за ней. Когда мы вошли в сарай, отец держал за ноги Труди, мамину любимицу, молодую курицу с блестящим коричневым оперением, которая громко кудахтала. Труди каждый день давала одно яйцо и ни разу не подвела. Среди кур она была самой упитанной.

— Только не Труди, – умоляла мать, дико озираясь на других кудахтающих кур. – Возьми Лотти, она стареет.

Он с хлопавшей крыльями птицей метнулся мимо нас в чулан, где мать держала топор и деревянный брусок для рубки мяса.

— Он выиграл у меня самую сочную, – сообщил отец, не глядя матери в глаза, и положил протестующую Труди на брусок.

— Ты сумасшедший? Проиграл все деньги, а теперь ставишь на кон моих кур?

Труди кудахтала и била крыльями.

— Я почти отыгрался, – возразил отец.

Его голос затерялся в птичьем гомоне.

— «Почти»! Да ты все продул!

На лице у него на секунду мелькнуло виноватое выражение, сменившееся гордостью.

— Мужчина должен платить долги.

Он взглянул на мать, вызывающе поднял топор и резко опустил. В сарае наступила тишина.

— Это вопрос чести.

Отец уронил обезглавленную птицу на пол, и она молча побежала, кувыркаясь и снова вставая.

— Дурак, – ответила мать и посмотрела на бьющуюся на полу птицу. – Неужто не понимаешь, Норберт? Шляйх с тобой играет. Он будет всегда побеждать.

Но как только отцу начинало везти, он сразу забывал о последней игре, о ясной схеме, которую видели все остальные. Как только он начинал выигрывать, удача покидала его, но он все равно играл. Со временем он потерял все ценности: фетровую шляпу, красивый посох, вырезанный для него дедом, аккордеон, охотничий нож.

В те ночи они с фельдфебелем засиживались до трех-четырех утра. На следующее утро мы просыпались под яростное шипение матери, пытавшейся поднять отца с постели.