Книга Сталь и пепел, страница 95 – Дмитрий Ворон

Все обернулись. Они заметили мою бледность, чуть замедленные движения, но промолчали. Здесь не было привычки лезть в душу.

— Олоф удрал, — сообщил я, снимая плащ. — С болот. Испугался.

Сова поднял глаза от стрелы.

— Болота пугают многих. Особенно тех, кто не умеет в них читать.

— Нет, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Он испугался не болота. Он испугался проводников Борова. Которые пытались меня туда же отвести. Навсегда.

В бараке воцарилась тишина. Рогар перестал петь. Сова замер. Даже Крот отложил нож. Коршун медленно открыл глаз полностью.

— Доказательства? — спросил он, без эмоций.

— Нет. Их слово против моего. Олоф ничего не видел, он просто сбежал.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы вы знали, — посмотрел я на каждого по очереди. — Боров и его крысы — не союзники. Они — свора, которая охотится на своей же территории. Они видят в нас угрозу их… вольнице. Особенно после того, как мы начали наводить порядок на бумаге. Они — следующий гнилой зуб после истории с волчьей печатью. И они опасны.

Рогар хмуро потер подбородок.

— Боров… да, сволочь. Слышал, он любит «терять» людей, которые ему не нравятся, в трясине. Интендантам потом докладывает — «пропал без вести в болотах».

— Значит, будем держать ухо востро, — резюмировал Сова. — И нюх. Болото пахнет иначе, когда в нем залегли с подвохом.

Крот молча достал из-за пазухи маленький, невзрачный корешок и положил его на стол передо мной. Я знал этот корень — его жевали перед выходом в опасные места, он слегка обострял чувства и помогал противостоять ядам. Без слов, но красноречивее любых речей.

Коршун смотрел на нас всех, и в его взгляде было не одобрение и не гнев. Было молчаливое признание того, что круг замкнулся. Мы были не просто людьми, собранными по приказу в одном бараке. Мы стали единицей. И угроза одному была угрозой всем.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Будем знать. А теперь… хватит о мраке. У нас есть повод.

Он кивнул Рогару. Тот широко ухмыльнулся, отложил тряпку и алебарду и вытащил из-под нары большой глиняный кувшин.

— Позаимствовано у интенданта! — провозгласил он. — В честь удачной «рыбалки»!

Оказалось, это было крепкое, как самогон, медовое пиво — редкая и ценная в лагере вещь. Рогар налил в грубые деревянные кружки, раздавая всем. Даже Сова и Крот взяли свои порции. Когда очередь дошла до меня, Рогар остановился передо мной, его маленькие глазки прищурились.

— Ладно, выскочка, — сказал он, и в его голосе не было уже ни насмешки, ни снисхождения. Была простая, грубая констатация факта. — Работаешь чисто. И головой, и руками. Заслужил.

Он хлопнул меня по плечу так, что я едва не споткнулся от неожиданности и усталости, и всучил мне полную кружку. Потом отошел, поднимая свою.

— За «Тихую Воду»! Чтобы враг срал от страха, а мы пили за его здоровье!

Все засмеялись, грубым, солдатским смехом, и отпили. Я поднял кружку, чувствуя странную тяжесть в груди. Это была не благодарность. Не признание превосходства. Это было… принятие в круг. На своих условиях.

Потом все взгляды невольно перешли на Коршуна. Старый сержант медленно поднялся со своего места, взял свою недопитую кружку и подошел ко мне. Он молча протянул мне свою собственную, потертую, из темной кожи флягу. В ней было то же пиво, но жест… жест был другим. Отдать свою личную флягу — это было больше, чем налить из общего кувшина. Это был знак доверия. Высшая, немыслимая ранее форма признания от этого молчаливого, подозрительного волка.