Книга Сталь и пепел, страница 74 – Дмитрий Ворон

Логика немедленно нарисовала две картины: засада с использованием приманки или реальная беда, не имеющая ко мне отношения. Засада казалась маловероятной — кто мог знать мой маршрут? Значит, вторая опция. Но «не имеющая отношения» в этом лесу было понятием растяжимым. Любая аномалия могла быть звеном в цепи.

Я изменил курс, сместившись против ветра, и пополз на источник звука. Подползать при свете было в тысячу раз опаснее, чем в темноте — силуэт мог выдать любое движение. Я двигался, как жидкость, используя каждую складку рельефа, каждое дерево. Звук повторился — тот же лязг, и теперь к нему добавилось отчаянное, шипящее дыхание.

Лес расступился, открыв небольшую прогалину. И на ней — сторожку. Не склад, а именно маленькую, полуразвалившуюся избушку лесника или охотника, явно заброшенную. Крыша провалилась, стены покосились. И прямо перед ее порогом, в центре аккуратно расчищенного от листвы круга, зияла яма. Ловушка. Большая, рассчитанная на медведя или что-то покрупнее. Из ямы доносилось то самое дыхание.

Я замер в двадцати шагах, слившись со стволом древней ели. Мои глаза, уже привыкшие к сумеркам, впитывали детали. Края ямы были укреплены грубыми кольями. А внутри…

Внутри был зверь. Но не медведь, не волк и не кабан.

Он лежал на боку, и сначала я подумал о большом, невероятно мускулистом барсе. Его шкура даже в полумраке отливала странным, глубоким сиянием — не цветом, а скорее игрой света на невидимых чешуйках, как на крыльях ночных бабочек или на черном опале. Но контуры были иными — более длинные, струящиеся. И рога. Не оленьи, не козлиные. Два изящных, черных, как вороненое железо, отростка, загнутых назад от узкого, гордого черепа. Они были сломаны. Один почти у основания, второй — лишь слегка треснул.

Его левая задняя лапа была зажата в железных челюстях старого, но чудовищно мощного медвежьего капкана. Кость была переломана, из-под темной, сверкающей шерсти сочилась густая, почти фиолетовая кровь. Но это была не смертельная рана. Смертельной была другая — глубокая, рваная дыра в боку, ниже ребер. Рана от копья или алебарды. Она пульсировала темным, почти черным светом, и от нее исходил тот самый гнилостно-медовый запах. Магическая плоть, отравленная железом.

Зверь не метался. Он лежал неподвижно, лишь бока ходили ходуном от тяжелого дыхания. И он смотрел. Его глаза были открыты — два огромных, вертикальных зрачка в море жидкого, яркого желтого золота, светящихся изнутри собственным холодным огнем. Они были прикованы не к небу, не к боли. Они смотрели прямо на меня. Сквозь сумерки, сквозь ветки, сквозь мою маскировку.

И в этом взгляде не было ничего животного. Не было слепой ярости, страха или тупого страдания. В нем была боль. Острая, выжигающая, но контролируемая огнем невероятной воли. Была гордость. Древняя, дикая гордость существа, которое никогда не знало уз и не склонило головы. И был ум. Холодный, пронзительный, оценивающий ум, который не просто видел форму в темноте — он видел меня. Видел суть. И оценивал: угроза, добыча, или… нечто иное.

Этот взгляд пронзил меня, как физический удар. Я видел в нем не зверя. Я видел отражение. Брошенного в чужой мир, загнанного в угол, израненного обстоятельствами и предательством системы. Существо, чья природа была искажена, сломана, но дух которого горел тем же непокорным, яростным огнем. Мы были разными — он, странный, вероятнее всего магический зверь из легенд, и я, солдат из будущего, застрявший в теле мальчишки. Но в этот миг, у края этой ямы, мы были одним: ранеными хищниками в ловушке.