Книга Либеллофобия, страница 61 – Н. Мар

Спустившись в Гранай, первым делом я отправилась на поиски еды. Не знаю почему, но желудок бунтовал от моих запасов. Целые кварталы стояли заброшены, переходы от жилого столпа к столпу переломаны, сорваны, сожжены. Ларьки и уличные лавочки давно обчистили. Только любопытные блёстки глаз выдавали, что в городе на самом деле осталась жизнь. Вместо тротуаров многоэтажки, как серпантин, обвивали широкие винтовые балконы. Ничего не подозревая, я обрадовалась вывеске «Свежая барабулька». Но и в рыбном всё давно подъели мародёры. Я вылизала взглядом и кончиками пальцев каждую витрину. Пусто. А в подсобке… кто-то умер. Так я решила, споткнувшись о груду лохмотьев. Но груда зашевелилась, всхрапнула и уставилась на меня.

— Паук… — карминец приободрился и свистнул. — Эй, пацаны! Хватай паучиху!

Я отшатнулась ещё на первом слове, с такой ненавистью лохмотья произнесли: «Паук», и бросилась наутёк. Откуда ни возьмись, повыскакивали другие бродяжки. Целая банда карминской голытьбы хоронилась в «Барабульке». Они были совсем дети, подростки. Швырялись осколками витринных стёкол, пустыми банками, рыбными костями. Я выбралась на улицу и бежала, пока не перестала слышать их вопли.

Превращаться не получалось. Тело не слушалось, будто не моё. Через пару кварталов я уже была не в силах переставлять и две-то ноги, не то что восемь. Взгляд блуждал по вывескам. Мастерские, салоны, клубы. «Музей истории искусств. По понедельникам вход свободный». Пожалуй, не случалось ещё такого апокалипсиса, который толкнул бы мародёров на экскурсию в музей. А раз сегодня так кстати случился понедельник, я тихой пиявкой проскользнула внутрь. На стойке администратора, рядом с картами города, лежала шоколадка.

— Видите, дети, как полезно интересоваться искусством… — бормотала я, набивая рот плитками и не чувствуя вкуса.

Что-то неладное творилось после щелчка сколопендры. Не мигом, но постепенно нарастая. Исчезли запахи, еда стала как жёваный силикон, а силы таяли. Это была какая-то болезнь, но, кроме ссадин и ушибов, ничего не болело. В попытке найти ещё припасов я прогнала свой полутруп по всем залам и никого не встретила. Это дало надежду на безопасную ночь. В тот раз я спала в навозе, а теперь присмотрела «Кровать герцогини с палантином на люверсах», даже дышать на которую в обычный день строжайше запрещалось.

Надписи гласили, что это был зал богини Скарлы Двуликой. Я слышала это имя! Здесь у каждого экспоната была пара. Девочки-близнецы в зеркальной позе, но у одной в тентакле фигурка птички, а другая держит гипсовую рыбку. Статуэтка двух карминских воинов друг напротив друга, у одного меч, другой защищается рапирой. Повсюду — на стенах, на ковре и постельном белье — оттенки лилового и узор в виде колосков с сиреневым пухом.

В полудрёме, опять теряя влагу в неукротимых слезах, я разглядывала натюрморт с мясной нарезкой и бриветками. Рядом с постелью высох древний какой-то пучок. От лёгкого касания веточки рассыпались в пыль на прикроватный столик. Я чихнула. Что-то сбоку пошевелилось.

⁈

Показалось. Тишина давила на уши. Я уползла под влажное одеяло, поедая глазами кусочек фруктовой тарелки на картине.

Фруктовой?..

Там же только что было мясо! Мясо!

Чувствуя нарастающий жар, я откинула одеяло и встала, чтобы убедиться: картина была самая настоящая, крупными мазками старой масляной краски. Без экрана, без проводов, диодов и голопроектора. Кусок холста с трещинами на лаковой глазури.