Книга Церковь Таможенного Союза, страница 92 – Юлия Зонис

Договорить он не успел, потому что Андрей резко выдернул клинок из ножен и почти без замаха полоснул болтуна по горлу. На ржавый металл полилась кровь – и фальшивая ржавчина, как змеиная кожа, сползла с меча, обнажая под собой истину. Непроглядную матовую черноту.

5. Несуществующее. Исток

Мир заполняла первородная тьма. Светлячки звезд, мерцание галактик, пение квазаров, шепотки черных дыр – все это было лишь краткими проблесками в бесконечном мраке. Мрак жил, мрак дышал, мрак помнил – и он был этим мраком. В его груди рождались туманности. В нем вспыхивали электромагнитные аномалии, потоки плазмы, вихри, сметавшие с пути целые звездные системы, пучки жесткого излучения, выжигавшие планеты дотла. Взрывы сверхновых вплетались в его корону. В нем была и жизнь, но куда больше смерти. И множество имен, все из них неверные: Эреб, Хаос, Изначальный, Бесконечный. Офион. Имир. Гиннунгагап. Самые мудрые из мимолетных искорок внизу звали его Вечным, хотя не имели о вечности ни малейшего представления.

Он рассмеялся, и от этого смеха рассыпались прахом два десятка галактик. Их угольки влились в мерное течение темного потока и вскоре – спустя несколько миллиардов лет – исчезли в Великом Аттракторе, которым тоже был он.

Что-то беспокоило его, хотя что может взволновать вечность? Нехотя он взглянул на маленького человечка, лежавшего на жертвенном столе на ничтожной планете, кружащей по орбите крошечного солнца в одном из множества забытых им миров. Он был как-то связан с этим человечком, но как? Рядом с человечком суетилась шестикрылая золотая бабочка. Она плела свой кокон, зачем-то мечтая повернуть время вспять, вновь стать куколкой, а затем гусеницей, а потом снова превратиться в бесполезную тварь-однодневку, которой всегда и была. От безумной пляски бабочки планета расцветала огненным цветком. Бабочка хотела выпить его нектар и использовать для того, чтобы изменить прошлое. Цветок после этого зачахнет, но кому есть дело до жалкого цветка, такого же, как миллионы других?

Вечному надоело смотреть на суетливое насекомое, и он уже собрался отвернуться, когда что-то его задержало. Какое-то неудобство… неловкость… что-то словно тянуло его за руку, хотя какие руки могут быть у того, кто зажигает и гасит звезды?

Он опустил взгляд. Мертвый человечек вставал с камня. В руке его был зажат меч. Нет, не меч. Нить. Пуповина. Пульсирующий сосуд. Исток.

Тьма содрогнулась, подчиняясь призыву, древнему зову крови и памяти, против которого не устоять даже тому, у кого нет ни тела, ни имени, ни пределов во времени или пространстве.

В первую секунду, когда он сжал пальцы на рукояти меча, когда распорол Смерти горло, ничего не произошло. Потом… как будто со всех сторон повеяло холодным ветром. Пульсирующая боль, мучившая его с того момента, как он очнулся на плоской равнине, прошла, унялось и кровотечение. Ветер смел бездарные декорации ржавой пустыни и то, что было за ними. Ветер разорвал полотно, на котором была нарисована маленькая планета в венце ало-зеленых протуберанцев, раскинувшихся от полюса и до полюса. То, чем дышал этот ветер, дующий сквозь дыру в его груди, можно было назвать и силой, и властью, и вечностью. Диск галактики, млечно-белый с яркими крапинками в центре, вращался у его ног. Вселенные рождались и умирали в этом ветре, дующем из бесконечности в бесконечность, и он сам был этой бесконечностью. Он возвышался над ней, и тысячи тысяч миров проплывали сквозь него в темном потоке.