Книга Большой проигрыш, страница 44 – Алексис Опсокополос

Но на самом деле стать частью империи Вильгельма не означало полностью потерять независимость. Я немного изучил этот вопрос и знал, что в отличие от Британской империи, которая жестоко подавляла на своей территории любые проявления не только сепаратизма, но и просто национального самосознания, Вильгельм очень лояльно относился к автономии некоторых частей его империи. По своей структуре нынешняя Священная Римская империя во многом напоминала свою одноимённую предшественницу, существовавшую в Средние века. Она очень походила на своеобразную конфедерацию.

Земли, входящие в Империю, чётко делились на две категории: одни находились под жёстким управлением императора, другие пользовались довольно широкой автономией. К первым относилась территория непосредственно Германии, а также бывших Австрии, Швейцарии, Чехии и Литвы. Эти страны были присоединены к Германии путём аншлюса и теперь их земли считались немецкими.

На этих территориях, называемых имперскими, была выстроена жесточайшая вертикаль власти, управляли ими наместники императора, и законы, действовавшие в этих землях, были намного суровее, чем в остальной части Империи. Сейчас к ним должна была присоединиться и Польша.

Другая часть Империи состояла из Италии, Нидерландов, Бельгии, Люксембурга и Дании, входивших в её состав в качестве формально независимых королевств. И эти королевства действительно были во многом независимы: руководили ими местные короли, законы были адаптированы к местным условиям и традициям, а с Берлином их связывала лишь имперское соглашение, общая внешняя политика и армия. Даже налогообложение для разных частей Империи было разным.

Конечно, я не мог рассуждать, как монарх, потому что просто не имел такой возможности в силу недостатка знаний и опыта; но как смотревший на проблемы Альфонсо Четырнадцатого со стороны, я был уверен, что перспектива стать частью Священной Римской империи в качестве полунезависимого королевства намного интереснее перспективы быть завоёванной и разграбленной Ацтланом.

Обед продлился чуть больше часа, и уже в начале третьего по Берлинскому времени мы с бабушкой и Романовым вернулись порталом в имение княгини Белозерской. Оттуда кесарь должен был отправиться к себе, однако он заявил, что прежде, чем это сделать, он хотел бы кое о чём со мной поговорить. Я предложил Александру Петровичу пройти в один из залов дворца, но он отказался.

— Там разговора на две минуты, — сказал кесарь. — Мы можем просто прогуляться.

— Тогда давайте пройдём в сад, — предложил я.

Романову моё предложение понравилось, он распрощался с бабушкой, и мы с ним отправились в сад.

— Что-то случилось? — спросил я ещё по дороге, меня почему-то насторожил предстоящий разговор.

— Этот же вопрос я хотел задать тебе, — сказал кесарь.

— Я Вас не понимаю.

— А я не понимаю Воронцова. Что между вами произошло?

— Теперь я не понимаю ещё больше, — признался я. — Ничего между нами не происходило. В последний раз я видел Игоря Константиновича на свадьбе Глеба и Ани. Конечно, мы ему там создали некоторые проблемы, но вроде он на меня за это зла не держал.

— Теперь и я тоже не понимаю ещё больше, — нахмурившись, произнёс Романов. — То, что произошло на свадьбе — ерунда. Это не могло так кардинально изменить отношение Воронцова к тебе.