Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 87 – Татьяна Милях

Дарёна застыла, чувствуя, как сердце кубарем катится вниз. Рябой прищурился, вглядываясь в её изумрудные глаза, и в его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с недоумением.

— Слышь, малый... — начал он, протягивая руку, чтобы сорвать с неё шапку. — А ну-ка, постой...

Понимая, что Рябой до конца не уверен, Дарёна не стала дожидаться конца фразы, а, резко вильнув в сторону, юркнула под локоть проходящего мимо водовоза и припустила так, что только пятки засверкали. Сзади донеслось удивлённое ругательство, а затем — топот, но куда обрюзгшему пропойце до резвости молодых ног!

Весь день она путала следы. Перебегая из переулка в переулок, Дарёна петляла по проходным дворам Неглинной, стараясь не показываться на открытых местах. Страх, что по её следу уже пустили «собак» Камчатки, гнал её всё дальше от Волчьей долины, в центр города, где ворам было труднее дышать среди чистой публики.

К вечеру небо окончательно потяжелело и разродилось густым снегом. Москва утонула в белёсой мути. Голод и холод медленно высасывали силы, и ноги, обутые в стоптанные коты, почти не слушались. Дарёна сама не заметила, как под покровом темноты вышла к каменным парапетам Кузнецкого моста. Здесь, среди спящих французских лавок, она была одна — маленькая тень в огромном, замерзающем городе.

Под арками моста глухо шумела Неглинная, увлекая в чёрную рябь реки пушистые снежинки. На мгновение Дарёну охватило такое отчаяние, что мир вокруг поплыл.

— Я вовсе не сильная… — прошептала она в холодную пустоту. — Я просто глупая девчонка. Лучше бы мне сгореть тогда вместе с тобой, тятенька, чем вот так... маяться на этом свете»

На глаза навернулись слёзы. Девочка глянула вниз, туда, где вода казалась густой, как дёготь, но холод, веявший от реки, был настолько пронзительным, что она невольно зажмурилась.

— Что же ты задумала, Дарёнушка? — раздался тихий голос.

Дарёна вскинула голову. Там, где свет масляного фонаря едва разгонял мглу, стоял отец. Он был таким, каким она его помнила: в рабочем фартуке, с добрым и печальным взглядом.

— Тятенька! — вскрикнула она, бросаясь навстречу, но стоило ей сделать несколько шагов, как видение рассыпалось морозной пылью, и девочка осталась одна на пустом мосту.

Немного постояв, Дарёна вздохнула: «Я поняла, тятенька… Больше не буду», — прошептала она и, утерев слёзы рукавом зипуна, побрела дальше. На богатом Кузнецком не было места нищим. Из окон натопленных особняков лился недосягаемый свет свечей, но все ворота оказались заперты на тяжёлые засовы и добраться до спасительного тепла не представлялось возможным.

Ветер, разогнавшись над рекой, теперь безжалостно пробирался под старенькое сукно, и, обессилев, девочка забилась в глубокую подворотню, спрятавшись за выступом каменной кладки. Прижав колени к подбородку и спрятав озябшие ладони в рукава, Дарёна замерла.

— Тятенька, помоги... Ну хоть самую малость, — прошептала она, закрывая глаза в слабой надежде, что отец её услышит.

Неожиданно мимо неё прогромыхал тёмный экипаж и остановился у ближайшего дома. Несколько мгновений Дарёна оторопело глядела на одинокую карету посреди пустой улицы, а затем, решив, что это знак, сорвалась с места. Она добежала до экипажа и юркнула в установленный сзади багажный короб. К её несказанной радости, внутри оказались овчинные тяжёлые шкуры, которыми в морозы укрывались путники.