Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 85 – Татьяна Милях

Старая изба в три окна встретила беглянку скрипом несмазанных петель. Дарёна замерла, вслушиваясь в непривычную тишину, нарушаемую лишь воем ветра в трубе. Убедившись, что в доме никого нет, девочка прошла в горницу. Здесь всё напоминало об Анне: на гвозде висела её забытая шаль, а на столе стояла крынка молока с краюхой хлеба, прикрытой рушником, словно прощальный привет от доброй женщины. Дарёна опустилась на колени у щербатой половицы под кроватью. Пальцы быстро нащупали знакомую зазубрину. Поддев доску, она извлекла из тайника небольшой свёрток в чистой тряпице. Дрожащими руками она развернула ткань. В тусклом свете луны, пробившемся сквозь оконце, вспыхнул алый родонит, оправленный в тончайшее золото. Брошь была выполнена так искусно, что казалась живым цветком, случайно застывшим в металле. Это было всё, что осталось от её прошлой жизни: живое дыхание отца, застывшее в металле. Отец называл этот камень «орлецом»[1]*, говоря, что он даёт силу. А для Дарёны брошь оставалась её личной тайной: ни Цыган, ни Рыжий не знали, что «нищая» девчонка хранит сокровище, на которое можно безбедно прожить целый год. Засунув драгоценность и скудные сбережения в потайной карман под рубахой, Дарёна почувствовала, как её обдало жаром. Теперь, когда «орлец» находился у сердца, она была готова к любой беде. Выпив молока с хлебом, девочка в последний раз обвела взглядом скромное жилище и, прихватив остатки хлеба, поднялась на ноги. Оставалось лишь поскорее скрыться, пока люди Камчатки не перекрыли ей путь.

Дарёна кружила по улицам, стараясь придумать, куда же ей теперь податься: «Дааа, дела… — размышляла она. — Как же Камчатка всё ловко обставил, будто это я донесла полицейским на товарищей. Боюсь, даже Цыган мне не поверит. — Она вздохнула. — В Москве оставаться опасно, у воровских повсюду глаза и уши. Враз поймают, — по спине поползли холодные мурашки и вовсе не от страха, ветер всё больше пробирался сквозь шаль Анны, и Дарёна решила, что прежде всего следует найти одежду потеплее: — А то Камчатке и делать ничего не придётся, к утру найдут мой окоченевший труп», — она горько усмехнулась и свернула во внутренний дворик двухэтажного дома. Удача благоволила беглянке. Дверь в сарай оказалась не запертой и, забравшись по лестнице на сеновал, она смогла зарыться в сено и там согреться. Разливающееся по телу тепло окутывало дрёмой, и девочка сама не заметила, как уснула.

Разбудили её голоса слуг:

— Матвей, иди лошадь запрягай! Барин в поместье поедет! А ты, Тимоха, дров наколи!

Осторожно выбравшись из сена, Дарёна подобралась к оконцу и увидела суетящихся во дворе мужиков: один, коренастый, занимался лошадьми, а другой, помоложе, взялся рубить дрова. Отдав приказания, управляющий поспешил в дом, а коренастый, выполняя поручение, выехал с заднего двора. У сарая остался лишь Тимоха. Парень быстро взопрел от работы, скинул потёртый зипун и повесил его на крюк вместе с выцветшим картузом, оставшись в одной рубахе.

Дарёна решила не упускать такой удачи. Стоило парню отвернуться к поленнице, как она бесшумной тенью скользнула к дверям, сцапала добычу и была такова.

«Раз косы нет, стану парнем, — азартно рассуждала она, прячась в тени лабазов[2]*. — Псы Камчатки будут высматривать девчонку, а на оборванного сорванца и глазом не поведут».