Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 55 – Татьяна Милях

[4] Мордофиля (воровск. жаргон)— заносчивый, но глупый человек.

Глядя на начавшееся в трактире веселье, Дарёна выдохнула, понимая, что всё обошлось, и теперь она может, ничего не боясь, просить подаяние у церкви: «Надеюсь теперь меня больше никто не тронет. А если что, даже защитит», — девочка с опаской покосилась на Рыжего.

— Ну что, горемычная, пойдём, покажу тебе твой угол, — отвлекла её от мыслей Анна и, кивнув, предложила следовать за ней. Покинув трактир, они пошагали по улице. — Ох, девонька, таких врагов себе нажила, — женщина покачала головой. — Ладно Хромой, он — слюнтяй, его раздавить несложно. Хотя тоже крови может попортить изрядно. А вот Камчатка… — она вздохнула. — У них с Потапом давно грызня идёт. Камчатка всё на его место метит, да ни умом, ни силой, ни изворотливостью не вышел. Ну да ладно. Глядишь, обойдётся, раз самого атамана себе в заступники нашла, — она открыла калитку небольшого домишки недалеко от церкви Николая Чудотворца. — Мы пришли. — Они прошли в дом, и Анна показала на отделённый занавеской угол у печи. — Вот здесь и будешь жить. Тесновато, зато в тепле.

— А платить за него сколько? — забеспокоилась Дарёна, осматривая чистенькую каморку и лавку со свёрнутым тюфяком.

— С того, что милостыни насобираешь, долю в общую казну будешь отдавать, а мне и копеек пять за месяц хорошо будет.

— А сколько в казну отдавать?

— Две трети с того, что подадут.

— Ох. Много, — вздохнула Дарёна.

— Это ещё по-божески, — хмыкнула Анна. — В других артелях такого не увидишь. Отберут всё до последней полушки. Особливо если ты — сирота. Многие работают за крышу над головой да скудную похлёбку. А коли мало принесёшь, так ещё побьют и еды лишат. У нас Потап хоть строг, но милостив.

Слышать про «милостивых» разбойников было странно, но Дарёна спорить не стала.

— А раньше кто здесь жил? — спросила она, оглядываясь.

— Меланья. На базаре ворованным тряпьём торговала. Только её архаровцы словили и в Сибирь отправили. Вот угол и освободился, — пояснила Анна и ободряюще улыбнулась. — Не трусь. Всё наладится. Столоваться на поварне будешь, а хочешь, у меня за отдельную плату. Разносолов не обещаю, но каша и хлеб есть всегда. В едальню[1]* к мужикам не суйся. Они и трезвые-то дурные, а уж пьяные, — она махнула рукой и, вздохнув, занялась домашними делами.

— А можно я за своими вещами сбегаю? — поинтересовалась девочка.

— Так кто ж не даёт? Ступай.

— И не боитесь, что я сбегу? — Дарёна с удивлением подняла бровки.

— А куда тебе бежать? — усмехнулась Анна. — Как ни крути, а лучшего места тебе не найти. И деваться больше некуда, как на паперти стоять. А вне артели побираться не позволят.

— Это правда, — Дарёна вздохнула и направилась к двери. — Я скоренько!

Забрав из ночлежки свой нехитрый скарб, девочка поспешила вернуться к Анне. «Недаром говорят: от добра добра не ищут», — размышляла она, обживаясь на новом месте.

Анна относилась к сироте по-доброму и в обиду никому не давала.

— Я ж понимаю, сама сиротой без отца росла, — говорила она. — А у тебя, горемычной, вовсе никого нет.

Вскоре Дарёна узнала, что Анна была родом из Переславля-Залесского из семьи посадского человека Герасима Никитина. Возможно, судьба её сложилась бы по-другому, если бы отец скопил для неё приданное и выдал замуж за какого-нибудь купца или местного чиновника, но родитель умер рано. Смерть кормильца нередко приводила к разорению даже состоятельных купеческих семей, а что говорить о посадских тяглецах?[2]* Неудивительно, что молодая вдова и ее малолетняя дочь оказались в бедственном положении[3]*, и когда Анне исполнилось шестнадцать, мать скоренько выдала ее замуж за гренадера Орловского пехотного полка. Так она пополнила «армию» солдатских жён — пожалуй, самых несчастных женщин в Российской империи. После замужества солдатки освобождались от всяческих обязательств перед крестьянской или городской общиной, но при этом лишались какой бы то ни было поддержки земляков.