Книга Навьи пляски, страница 50 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

— Тихон, не трожь, – выдохнул он. – Вылазь быстрее!

— Чего? – с подозрением уставился на парня Агат, но Лёнька его не слушал.

— Вылазь, дурень, говорю же, вылазь… – голос задрожал. Ощущение неотвратимо надвигающейся беды накрыло с головой.

Тихон в ответ с чувством объяснил, куда ему, сопливому юнцу, следует пойти с такими советами. Потом примолк. Хррррсть! – послышался треск ткани, и из ямы вылетел булыжник с намотанным вокруг куском ало-белого узорчатого полотнища. Агат каменюку выкинул, а тряпицу, перед тем как в сумку отправить, бережно разгладил. Словно не с покойника уворовал, а с красивой девки снял.

Лёнька в это время пятился в кусты под недоумённо-настороженным взглядом Маремьяна.

— Чего стоите? – едва успел сказать он, и тут из ямы раздался всхлип.

— Ааааааа… Ыыыыы… – Тихон будто поглупел до состояния годовалого мальца, который тщетно пытался объяснить недогадливой мамке, чего ему хочется. А затем земля дрогнула. В крышку гроба, до сих пор торчавшую наружу, с размаху бухнуло что-то тяжёлое. Тихон взвыл. Да так, что остальные ватажники тоже попятились следом за Лёнькой, не сводя глаз с проклятой ямины.

Новый удар в крышку гроба – и мужицкий вой перешёл в хрип. Маремьян поднял дрожащую руку и перекрестился. Треклятая ворона с соседнего дерева закаркала уже совершенно издевательски.

Из ямы высунулась образина, при виде которой Лёньке захотелось бежать без оглядки. На растрёпанные косматые патлы налипла земля, щёки запали, словно человек умер от голода. Только глаза, казалось, жили собственной жизнью: бешено ворочались в разные стороны независимо друг от друга.

А затем взглянули прямо на Агата. Рот мёртвого колдуна разъехался в жуткой улыбке, обнажая острые зубы. С глухим звериным урчанием тварь поползла наружу. По ту сторону жизни ручищи у неё стали гораздо длиннее человеческих, а окровавленные пальцы обзавелись чёрными когтями.

Едва окрашенная алым пятерня пересекла границу между находившейся в тени могилой и утоптанным пятачком, где солнечные лучи щекотали побитую морозом траву, как умрун зашипел, оскалился и сполз назад.

Дальше Лёнька не видел – вопя и спотыкаясь, он кинулся наутёк. Пот стекал по спине и лбу, заливая глаза. Остановился не меньше, чем через половину версты, когда в боку уже нестерпимо кололо. Оглянулся на тяжело дышащего Маремьяна, на Агата, чья борода растрепалась, делая его ещё больше похожим на разбойника.

— Я ж говорил! Я ж говорил ему вылезать…

— Ладно, чего уж, – бледный Маремьян махнул рукой. – Так оно и бывает. Он сегодня, а мы завтра…

— Не каркай, – свирепо оскалился Агат. – И оба о том, что произошло, забудьте, ясно? Вернёмся завтра с кольями, вгоним упырю в башку, тем дело и кончится.

— Не надо, – с горечью усмехнулся Лёнька. – Нет смысла.

— С чего вдруг?

— С того, – Лёнька глянул на Агата в упор, – что эта образина сама за нами пойдёт, едва солнце сядет. Дед говорил, заложные покойники злопамятные. Пока обидчиков на части не разорвут, не угомонятся. А мы рубаху ему попортили.

Лицо Маремьяна исказилось, словно он вот-вот расплачется:

— Вот я как чуял, недобрая это затея! Теперь сожрёт всех!

— Закрыли рты оба! – Агат оставался непреклонен. – Уйдём до ближайшей деревни, там думать будем. И чтобы ни слова никому, поняли?