Книга Навьи пляски, страница 106 – Ирина Невская, Александр Подольский, Дмитрий Тихонов, и др.

Брат Феофан ступает так, словно зной над ним вовсе не властен, а телесная немочь ни капли его не волнует. Ровный, прямой, будто палка, коей он отбивает каждый следующий шаг. Глаза жёстко глядят вперёд, и кажется: стяни с него всё облачение и он под ним будет точно такой же – жёсткий, иссушенный, покрытый кольцами, как столб векового дерева.

— Человеку, живущему в миру, очень трудно исполнять такую заповедь, – говорит он, чуть склонив голову. – «Непрестанно молитесь». Как будешь ты непрестанно молиться, ежели работаешь денно и нощно на благо живота своего и своей семьи? Жить в миру – иметь множество дел и забот, и первая забота – это твоя семья. Поэтому монашество отказывается от семьи ради того, чтобы заботиться только лишь о духовном…

Речь Феофана, ровная и убаюкивающая, льётся по полю, плывёт вдаль, пока не растворяется, увязнув в густом полуденном зное.

Дорога нескончаемой лентой течёт вперёд, будто и нет ничего иного на свете: ни города, ни монастырской обители, ни рек, ни озёр, ни леса… Одна только эта дорога, и солнце, и запах иссохшей земли.

Вдруг голос Феофана становится резким. Срывается и скрипит, как несмазанная телега. Нет! Нет же, это телега и есть! Вернее, фургон – старый, почерневший фургон, невесть откуда появившийся на только что пустынной дороге. Парой коней правит сгорбленный кучер в мятом плаще и широкополой истрёпанной шляпе. Облик его внушает тревогу, и чем ближе подъезжает фургон, тем сильнее хочется броситься ниц, спрятаться, мышью нырнуть в трещину на дороге. Но человек не мышь, и остается лишь быстрее и быстрее перебирать пальцами чётки, малодушно обращаясь к Всевышнему: «Пусть он проедет мимо, пусть он проедет!..»

Фургон совсем близко. Уже видны морды коней – чёрные не от масти, а от копоти. Обгоревшие шкуры дымятся, испуская мерзостный смрад, глазницы наполнены гноем. Кони ковыляют, едва переставляя копыта, и неясно, как этакие клячи смогли приблизиться столь быстро. Возница сидит, опустив голову, поля шляпы скрывают лицо. Больше всего на свете хочется, чтобы так и осталось. Чтобы он ехал дальше, не показывал лик, ибо душа мечется внутри и кричит в ужасе, что то лицо дьявола.

Скрипя всеми колёсами, фургон останавливается. Брат Феофан мужественно глядит на возницу. Он всё такой же прямой, со сжатыми кулаками, глаза испускают молнии.

— Поди прочь, демон! – говорит он, но голос уже не такой густой и текучий. Голос выдаёт страх, и возница чует его, как пёс чует свежее мясо.

Поля шляпы вздрагивают, когда кучер поворачивает голову. Прямо сейчас ещё есть время убежать, зарыться в траву, исчезнуть с лица земли, спрятаться… Но брат Феофан стоит твёрдо, и голова кучера застывает, немыслимо изогнув шею. Красное лицо незнакомца – сплошная открытая рана. Черви копошатся во вздувшейся изгнивающей плоти. Лопнувший от жара, наполовину вытекший глаз застыл в обгорелых ошмётках мышц. Второй, лишённый век, смотрит пристально, вонзаясь взглядом под кожу, пробираясь в самое нутро…

Кучер тянет руку, хватает Феофана за крест на груди и одним резким движением подтягивает к себе. Брат кричит, запоздало взывая к Господу, а из дьявольского чрева, перебирая сотнями мелких отростков, лезет что-то суставчатое… То распадаясь на множество веточек-лап, то собираясь в единый комок, оно изгибается и выползает наружу. На мгновение зависает на нижней челюсти своего прежнего дома, а потом неуловимым броском ввинчивается между шепчущих молитву губ Феофана.