Книга Немезида ночного ангела, страница 260 – Брент Уикс

— То, что Дориан Урсуул – самый опасный человек во всем мире.

— Вы это уже говорили. И, наверное, когда-то так и было. Но теперь опасным его не назвать, – говорю я. – Жизнь наказала его. Сделала безобидным сумасшедшим пророком.

— Говорю же вам, подлинные пророчества невозможны. Дориан невероятно часто оказывался прав, но оттого он стал лишь опаснее. Это не значит, что у него истинный дар. Он очень проницателен, талантлив и хитер настолько, что смог выжить в придворной мясорубке Халидора. В его дарованиях сомнений нет. Но если кто-нибудь, положившись на слова Дориана, решит поставить на кон судьбу мира, наше будущее будет зависеть от человека, погрязшего в заблуждениях.

Правая рука болит уже чуточку меньше, но меня пугает совиный взгляд гранд-мастера; он как будто понимает, что я делаю, изучает меня даже вне боя.

— Я очень неглуп, – говорит Витрувий, – и знаете, что я уяснил?

— Ну что же вы так скромничаете.

— Прекратите. Такие насмешки ниже вашего достоинства. И у нас нет времени на ложную скромность. Я уяснил, что очень умные люди склонны совершать одинаковые ошибки. С точки зрения морали их внутренний мир часто сужается, а не расширяется. Они начинают ценить свой ум превыше всего. Они уделяют ему больше всего внимания и либо опасаются тех, кто оказывается умнее их, либо восхищаются ими. Вместо того чтобы освободить таких людей, этот дар, который они ничем не заслужили, низводит их индивидуальность до одной-единственной грани. Они становятся маленькими. Себя и окружающих они меряют лишь меркой ума, и потому не ценят тех, кто одарен меньше или иначе, чем они.

То же самое может произойти с любым великим даром. Гениальность и целеустремленность должны вознаграждаться сообразно их полезности; их нужно ценить, но не слишком высоко. Люди, которые жертвуют общением с ближними, семьей и здоровьем в погоне за каким-нибудь идеалом или мечтой, часто бывают полезны обществу, но одни однобоки. Отец, что посвящает дни и ночи науке, или искусству, или стране, возможно, одаряет этим весь мир, но при этом заставляет страдать жену и детей – причем он никогда не спрашивает, хотят ли они пожертвовать своим отцом ради таких туманных устремлений. Он становится тираном, человеком, замкнувшимся в одном-единственном измерении, не человеком даже, а зверем – но все же мы восхваляем его. Мы настолько жаждем тех благ, которые нам могут дать гении, настолько бесстыдны в собственной корысти, что называем их бескорыстными. Говорим о жертвах, которые приносят они. Неужели мы настолько слепы?

Если бы Элена осталась жива и у нас родился ребенок, каким отцом стал бы я?

— Зачем вы мне об этом говорите? – спрашиваю я. Мне не стоит торопить гранд-мастера и подводить его тираду к завершению. Я еще не до конца исцелился. Но удержать язык за зубами не могу. Дурак.

— Каким бы вы стали, Кайлар, если бы решили в первую очередь быть человеком? Если бы решили мужественно прожить такую жизнь? Каким бы вы стали, если бы ценили все свои самые невыдающиеся, самые обыкновенные стороны, а не только те, которые считаете такими особенными?

— Я никого не прошу ничем ради меня жертвовать.

— Нет, вы не просите, вы этого требуете. Отдаляясь от людей, вы обираете тех, кто почел бы ваше присутствие за счастье.