Книга Немезида ночного ангела, страница 180 – Брент Уикс

Этот новый образ пленит, чарует и совсем не пугает, хотя должен бы. Наверное, меня так расслабили ее пальцы в моих волосах.

— Пожалуй, я могу рассказать тебе небольшую сказку о ночном ангеле, если ты думаешь, что это поможет твоей песне, – говорю я.

Фаэна одобрительно хмыкает.

— Ее поведал мне мой учитель, перед тем как… в общем, не очень давно. Он говорил… э-э-э… ладно, не буду затягивать. За пять тысяч и одиннадцать лет до того, как Джорсина Алкестеса короновали и усадили на Гибельное Сиденье, Ашур Рам Мандару, последний из Рамрана-тариб, задумал совершить величайшее злодеяние. Он назначил его на полночь самой длинной ночи года, в которую, по предсказаниям его астрологов, был должен наступить парад планет и новолуние, отчего ночь стала бы самой темной за тысячу лет. Ашур верил, что если в тот момент достигнет вершины порока, то вознесется и превратится в одно из божеств, что обитают за завесой.

Однако после того как все приготовления завершились, после того как рабы раскидали по земле триболы, и отцы обрили свои тела и прибили окровавленные пятки к ритуальным плитам, и матери омыли своих детей маслом и утихомирили их крики, когда Ашур взошел на помост с кованым бронзовым клинком в руке, и десять тысяч фонарей погасли, как один, и все окуталось плачем приговоренных и облаком жреческих благовоний; за миг до того, как великий король молвил хоть слово в ту нечестивую тьму, на небе внезапно родилась новая звезда, и засияла она ярче полной луны. Звезда эта пылала так ярко, что еще два года отбрасывала тени даже днем, и лишь затем исчезла, столь же таинственно, как и появилась. Но той ночью эта временная звезда возникла в самом темном уголке самого темного за тысячу лет неба. Она прервала ритуал Ашура Рама Мандару и, быть может, помешала ему стать богом.

Говорят, что из того света, того осколка умирающей звезды – или, как утверждают другие, из чернейшей тени, которую она отбрасывала, – вышла первая из ночных ангелов. Она сразила безумного императора на глазах у всех его придворных и одурманенных им рабов.

Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, нравится ли Фаэне сказка, но снизу понять выражение ее лица трудно.

Я продолжаю:

— Я никогда не слышал о тех странах, тех титулах или тех народах. Я не знаю, есть ли в той истории хотя бы крупица правды. Но согласно ей, именно поэтому тьма послушно расступается перед моим взором – потому что частица меня была рождена тьмой. Считается, что я – свет в темнейшей ночи, надежда для отчаявшихся и отчаяние для тех, кто крушит надежду. Свет для тех, кто спотыкается во тьме, и пропасть, ведущая в ночь, для тех, кто заслужил в нее провалиться. – Я пожимаю плечами; кажется, я слишком перегнул с серьезностью. – Или, знаешь, может быть, это всего лишь глупая сказка. – Я устало улыбаюсь Фаэне.

— Ну да. Глупая, – говорит она. Сглатывает.

Раньше я не обращал на это особого внимания, и лишь один раз из любопытства спросил у Дарзо, почему он, говоря про первого ночного ангела, сказал «она». Дарзо тогда ответил, что в некоторых вариациях сказки первым ночным ангелом был мужчина, но ему больше нравится так. Он не объяснил, почему, а я понял, что расспрашивать его дальше бессмысленно.

Неужели это была Немезида? Неужели она правда существовала?