Книга Немезида ночного ангела, страница 124 – Брент Уикс

Я не могу убить его. Я не могу убить невинного, не предав все, что делает меня мной.

— Да, – наконец произносит гранд-мастер. – Думаю, что теряли. Скажите, во что же вы верили? В Бога? В любимую? В семью? В свое место в этом мире?

Я не успеваю защититься от наваждения, и передо мной возникает лицо Элены, умиротворенное, каким оно было в тот миг, когда в нее вонзился мой клинок.

Спокойным голосом я отвечаю:

— В счастливые финалы. Когда-то я верил в счастливые финалы. А вы?

— В самого себя, – говорит гранд-мастер. Криво улыбается, но в улыбке заметна печаль. – Я родился с титулом и богатством, какого не было у большинства моих ровесников, с умом, относительно приятной внешностью, которую лучшие портные умели превратить в красоту, еще с огромной самоуверенностью, и, наконец, когда пришло время, во мне проявился сильный талант. Честно говоря, в молодости я даже не сомневался, что окажусь талантливым, причем чрезмерно. Все считали меня особенным, но никто не верил в это так же сильно, как я сам.

— А потом что-то случилось, – говорю я. Зачем гранд-мастер рассказывает мне об этом? Пытается меня задержать? Корчит из себя мудрого монаха? Я бросаю взгляд на дверь. Юный помощник так и не пришел с «напитками».

Вряд ли он вернется один.

— Да, кое-что случилось. Хотя точнее будет сказать, кое-кто случился. – Гранд-мастер пожимает плечами, хотя такой беззаботный жест больше подошел бы опытному азартному игроку, которому всего одну ночь не везло за столом. Затем он улыбается одним уголком рта.

Я понимаю: что бы тогда ни произошло, его это совершенно сломило.

В старых едких лодрикарских сказаниях над мужчинами часто за это потешаются. У них даже есть пословица, звучит она примерно так: «От занозы в пальце мужчина будет стенать и истекать кровью, но смертельную рану он снесет стойким молчанием».

— У вас из-за этого волосы побелели? – спрашиваю я. И запоздало понимаю, что лучше было промолчать. О связи между белыми волосами и магией знают не все.

Брови гранд-мастера приподнимаются, – наверное, его удивили мои познания, – однако он ничего не отрицает.

— Об этом я лучше расскажу в другой раз. Достаточно сказать, что, утратив веру, я стал меньше, но лучше. А еще я узнал нечто парадоксальное и пугающее. Теперь, когда я отказался от веры в собственную исключительность, мне стало дозволено больше, чем прежде. С тех пор я мог совершать поступки, совершенно не подобавшие тому величественному образу, какой я примерял на себя раньше.

— И, совершая эти поступки, в глазах многих вы становитесь еще более особенным и величественным, – говорю я.

— Совершенно верно! – Он с искренней радостью хлопает в ладоши. – Вы понимаете! Большие беды – те, что постоянно преследуют нас, – с опытом не становятся проще, правильно? Они становятся глубже, хуже. Они оголяют душу и стремятся познать, во что мы на самом деле верим и насколько крепка наша вера.

— Они нас ломают, – шепчу я.

Гранд-мастер откидывается на спинку кресла.

— Совершенно верно. – Его лицо становится серьезным. – Так какая же беда преследует вас, друг мой?

— Не та, что преследует вас, – грубо отвечаю я. На самом деле наши ситуации полностью противоположны.

Моя беда не в том, что я считаю себя особенным, когда это не так; моя беда в том, что я точно знаю: я – особенный, и мне от этого тошно.