Книга Небо помнить будет, страница 122 – Елена Грановская

Чертовы лошади, думал он. Чертов старик. Не мог как следует заботиться о своих зверях. И те двое из-за него калеки. Никакой пользы они не принесли. Ни этот старикашка, у которого такие кони захирели. Ни те лошади, животные инвалиды, ничего не могущие.

Надо избавить последних от их бесцельного проживания на земле. Кому и на что они нужны? Они — списанный, непригодный товар.

Фашист отбросил в сторону уздцы, пнул седло. Обернулся на конюшню и последний раз посмотрел на лошадей. Буланой уже успокоился и медленно ходил между загонов, повесив голову. Пепельный стоял у дверцы и смотрел немцу прямо в лицо. Схватив убитого фермера за руки, германец протащил его по земле, бросив на полу хлева у первого загона. Вернулся и закрыл ворота на засов. Вынул спички.

— Пойдем отсюда! Ты что творишь! Гельмут!

Юнгер не развернулся.

Он друг за другом растратил весь коробок, поджигая промасленные соломенные затычки в стене конюшни.

Мимо церкви пронесся мотороллер, но седок не справился с управлением. Его занесло на смешанном с песком гравии, и водитель вместе с машиной чуть не угодил в пруд: седок отвел руль в сторону и завалился на землю. Мотороллер рухнул на него, придавив ногу. Водитель вскрикнул.

Видевший это Дюмель подбежал к пострадавшему и помог тому высвободиться, с трудом приподняв колесо с помощью лежачего на земле водителя. Им оказался молодой мужчина, ровесник Констана, в шлеме на голове и топором в сумке через плечо.

— Я из добровольческой пожарной бригады! — протараторил парень, указав на нашивку на одежде, и вновь оседлал мотороллер. Доброволец суетился.

— Пожар, там, за садом, в коммуне! Здание какое-то горит! Я мигом туда! Пока другие автомобиль заводят, я уже там буду! — прокричал парень Констану через плечо, заводя мотоциклет и трогаясь с места.

Здание? Там могут быть люди. Можно помочь.

Не особо понимая, как он сможет спасти несчастных от языков пламени, Дюмель тем не менее сел на велосипед и, изо всех нажимая на педали, помчался через сад и лес к коммуне.

Перед глазами стояли чудовищные картины страшных воспоминаний. Голова пульсировала от отчаянных криков тех, кто не спасся от пожара в синагоге много месяцев назад. Того страшного пожара, из которого сумел сбежать Луи. Но которого настигла фашистская пуля. Того пожара, где заживо сгорели невинные.

Нет.

На этот раз жизни будут спасены.

Мотороллер с добровольцем быстро удалился, скрываясь за темными стволами деревьев и кистями голых кустарников, сливаясь с ними. Вскоре совсем не стало слышно и рокота мотора. Констан усерднее жал на велосипедные педали, крепко обхватив руль. Ступни отяжелели и заныли, руки затвердели. Дыхание затруднилось: Дюмель хотел ускориться. Он изо всех сил гнал велосипед по припорошенным легким снегом дорожкам сада. Хорошо, что снегопада нет, а дни в последнее время стоят почти бесснежные: только что сорвавшиеся с небес холодные хлопья тают, едва соприкоснувшись с землей Парижа.

Быстрее.

Еще быстрее.

Только бы успеть. Пока не стало поздно.

Мысли в голове уносились вместе с ветром, налетающим спереди и бьющим в лицо февральской прохладой. Едва возникающий в голове образ тут же стирался, не успевая обретать ясные черты. Маячившие, рябившие, пытающиеся противостоять ветру силуэты Луи, Лексена, Элен и родителей разбивались холодными стрелами очередной беспощадной, оккупационной, зимы.