Книга В тени королевы, страница 211 – Элизабет Фримантл

Дядя Джон и тетя Мэри ждут нас на крыльце. Когда отдергивают полог, тетя Мэри ахает. Должно быть, я похожа на привидение – неудивительно: я проплакала всю дорогу. Дядя Джон молча протягивает мне руку и помогает выйти; губы у него сжаты в тонкую линию. Тетя Мэри хочет взять Тома, но я не отдаю. Не позволю и его у меня отнять. Тут же выстроилась в ряд прислуга: трое мужчин, три женщины и мальчишка – никого из них я прежде не видела. Для меня они не столько слуги, сколько тюремщики. Стоит тут, глупо улыбаясь, и кормилица с огромной грудью – значит, Тома все-таки отнимут. Боюсь, когда эта гримасничающая девица с отвислыми грудями подойдет забрать моего мальчика, во мне уже не останется решимости за него бороться; значит, хорошо, что я не привязалась к Тому столь же сильно, как к Бошу. По крайней мере, так я себе говорю. Но все же я мать – а мать, выкормившая своего ребенка, не может его не любить, как бы ни противилась любви.

Дядя Джон ледяным тоном излагает правила: мне запрещено без сопровождения покидать свои комнаты, даже ходить по дому или прогуливаться по саду; дважды в день я должна посещать часовню и просить прощения за свои грехи; мне запрещены письма, визиты, какие-либо сношения с внешним миром, кроме тех, на которые я получу дозволение; читать можно только разрешенные книги, «которые не возбудят в тебе новых распутных желаний» – так выразился дядюшка; ребенка поселят вместе с кормилицей в восточном крыле, а мне будут приносить раз в день; и наконец, все мои животные отправятся на конюшню.

— Да, и еще одно, – добавляет он. – Ты должна написать королеве, испросить у нее прощения и показать, что осознала свои ошибки. Ты втянула нашу семью в болото – и теперь должна сделать все возможное, чтобы это исправить.

Ледяная физиономия дяди Джона выглядит так, словно треснет даже от намека на улыбку. Тетя Мэри тоже смотрит сурово, хотя в ее нахмуренных бровях ощущается тень сочувствия. Я им не отвечаю. Вообще ни с кем здесь не разговариваю – только мальчишке-конюху, которому предстоит ухаживать за моими любимцами, рассказываю об их вкусах и повадках. Он здесь единственный, кто мне улыбается.

Меня ведут наверх, в комнаты в задней части дома. Когда-то здесь ночевали мы с Мэри и Джейн. Помню дерево: и тогда оно росло слишком близко к дому и ветреными ночами, пугая нас, скребло ветвями по стеклу. Кажется, все это было так давно… с какой-то другой девочкой, в другой жизни.

На постели лежит книга. Я кладу рядом спящего Тома, обкладываю подушками, чтобы он не скатился с кровати, и беру книгу в руки. На вид очень знакомая: потертая кожаная обложка, захватанные страницы – определенно я ее уже видела. Греческий Новый Завет, принадлежавший Джейн.

— Его прислала твоя сестра, – говорит тетя Мэри. – Вообще-то мы не имеем права ничего тебе передавать, но решили, что от Писания вреда не будет. Это же слово Божье. Оно приносит только благо.

Я не отвечаю, не поднимаю глаз на тетю Мэри; просто сажусь на край кровати и открываю книгу. Письмо Джейн на форзаце. Да, ее почерк; ее благословенные пальцы касались этой книги, и пальцы Мэри, и пальцы maman – и это пробуждает во мне тихий отзвук радости. Помню, Мэри рассказывала, как, когда ей трудно, просит совета у Джейн. Прижимаю книгу к груди и ложусь на кровать рядом с Томом, и он сладко посапывает мне в щеку. Я закрываю глаза.