Книга Владек Шейбал, страница 225 – Лейла Элораби Салем

"Ты шутка!" - вдруг из дальнего темного угла донесся глас и Владислав, вздрогнув всем телом, обернулся туда, где некто только что позвал его - там никого не было.

Отец, это ты? - воскликнул он, чувствуя, как глаза его наполняются слезами, но ответа не последовало. Перекрестившись, Влад прошептал в темноту, отпуская весь страх, сковывавший его сердце. - Я знаю, отец, что ты всю жизнь презирал меня, но прошу, прости мне, что я не оправдал твоих надежд: не стал архитектором, не создал семью и... что не родился девочкой, как вам хотелось. Ноя все равно любил тебя и сейчас люблю, только отпусти меня, прошу.

Глубоко вздохнув, уже не всматриваясь, не прислушиваясь к тишине, он сел за стол и начал быстро, неистово писать повесть своей жизни, и первая глава - как начало начал, рассказала о периоде, изменившего его жизнь навсегда, а именно - о начале войны и варшавском восстании, в котором он участвовал сам, будучи еще молодым юношей, студентом театрального училища.

С того дня большую часть времени Владислав проводил за письменным столом, впадая в прошлое как в некий транс, забывая о еде и отдыхе. Он писал и писал, переворачивая страницу за страницей. А как легко становилось на душе! Все переживания, все детские обиды, все те потери, пленения, побег, битва за место под солнцем оставались за чертой души и тела, укладываясь ровными буквами на белом листе, словно крайний след на вечном просторе.

Впервые за последние годы - а, может статься, первый раз в жизни, Владислав ощутил себя свободным и счастливым, как бы заново переродясь в том же обличье, но отныне не неся тяготы бремени прожитых лет. Он простил грозного отца, он даже не винил мать, что никогда явно не заступалась за него, боясь гнева хладнокровного супруга, но Влад все равно знал, чувствовал, как мама любила его больше всех и от которой он не видел ничего, кроме хорошего; и с иронической улыбкой он вспомнил ясную картину материнской заботы в дни ее приезда в Лондон: как Бронислава, уже старая, потерявшая здоровье, вставала ранним утром и тяжелой походкой спускалась на кухню, дабы приготовить любимому сыну завтрак, а вон в то время лежал с закрытыми глазами, вслушивался в отдаленный звон посуды, ждал, когда же мать позовет его к столу, но сам он ни разу не спустился, чтобы помочь ей, о чем искренне сожалел теперь, когда сам потерял молодость и остатки здоровья. От Брониславы все еще исходили теплые ясные лучи света - много ярче тех солнечных лучей, что светили в окна. В такие мгновения Влад невольно взирал на маленькую статую Мадонны - святой образ вбирал в себя самое ценное, что оставалось в памяти от родной матери, кою ему не удалось увидеть перед ее кончиной.

Описывая детство - только самые теплые памятные картины, Владислав упомянул Казимежа, с которым всю жизнь делил непонятное и лишь под старость лет им удалось - и так легко, помириться, вновь почувствовать между собой, как сильно они любят друг друга. Ему захотелось позвонить брату, просто пообщаться с ним, услышать хотя бы родной знакомый голос. Мемуары разворошили прошлое словно муравейник, и "муравьи" - те отрывки далекой жизни раз за разом вставали перед его внутренним взором. Он набрал номер брата, трубку взяла одна из племянниц - младшая дочь Казимежа. Влад поговорил с родственницей, радуясь тому, что у нее все хорошо, затем попросил позвать Казимежа.