Книга Жизнь моя, страница 208 – Мишель Пейвер

Сколько идти до мельницы? Должно быть, мили две назад, к главной дороге, потом еще мили полторы вниз, к мельнице. Итого четыре мили пути. Которые, будучи на двух ногах, легко преодолеть за час. Но ковыляя с подпоркой… Дай Бог ему вернуться в полвосьмого, если не позже.

«А может быть, к тому времени, — пропел фальшивый голосок в голове, — Антония уже соберется и уедет».

Он приказал голоску заткнуться и начал оглядываться в поисках подпорки.

Спустя час он был всего лишь на полпути к главной дороге, а уже начало темнеть. Подпорки помогали ему, но они были недостаточно длинными, поэтому передвигался он медленно. И адская боль. Пульсация в его голове показывала время с удивительной точностью.

Патрик остановился передохнуть, отметив про себя, что температура резко упала. Глядя в темнеющее небо, он гадал, будет ли ночью луна. Если нет, совсем плохо.

Он отгонял мысль о том, чтобы позвать на помощь. Кого позвать? Антонию? У нее только местный номер, оба его телефона бесполезны, у месье Панабьера вроде бы стоял телефон, но он, о чем любили позубоскалить в деревне, никогда не брал трубку.

Понимая, что это бесполезно, он вынул мобильный и попытался набрать номер мельницы. Ничего не случилось. Он попробовал опять — с тем же успехом. Он проглотил нервный смешок: это научит тебя с уважением относиться к технике.

С величайшим трудом он сделал еще несколько шагов. Вскоре до него дошло, что никто не знает, где он. Вот ведь черт! Никто не знает даже, что он во Франции. Он не заходил в магазины, он ни с кем не сталкивался, а после того, как Нерисса забрала «дискавери», маловероятно, что у кого-то вызовет ассоциацию с ним взятая напрокат машина, оставленная на дороге. И конечно, он ничего не оставил в доме, чтобы обозначить, куда направил свои стопы.

Потрясающе! На этот раз он действительно влип. Как он обычно говорил на пижонском ранчо, перед тем как они выходили на экскурсию? «Всегда сообщайте кому-нибудь, куда вы идете, всегда берите с собой много воды и никогда не ходите в одиночку».

Он внезапно вспомнил колли, виденную неделю назад, копошащуюся в ворохе листвы.

«Почему колли?» — подумал он и начал смеяться.

Антония вернулась на мельницу около четырех и обнаружила ее открытой.

Быстрый просмотр почты показал, что от Патрика ничего не было. И, что еще хуже, на автоответчике не было сообщений.

Она подавила вспышку раздражения. «Позвони мне», — сказал он. Конечно, сам он позвонить не мог!

Потом она подумала о Моджи и одернула себя. У него были другие дела, о которых приходилось думать.

Официального вида конверт из Парижа оказался от французского юриста Дебры Суинберн. Из текста письма следовало что, если она, Антония, останется на мельнице хотя бы до одной минуты первого, то она будет выселена в принудительном порядке. Антония бросила письмо в мусорную корзину. Если Дебра желает тратиться на юристов, которые сообщают то, что и так известно, то это ее, Дебры, проблемы.

Но в том же конверте лежала записка от самой Дебры, которая ее отрезвила. Она была написана от руки с большим старанием, и датирована предыдущим днем. «Я думаю, вам будет интересно узнать, что моя дочь пыталась покончить с собой. Я надеюсь, вы удовлетворены тем, что вы сделали. Дебра Суинберн».