Книга Жизнь моя, страница 16 – Мишель Пейвер

Прошел еще час. Он подумывал о том, чтобы сесть на автобус до Тулузы, а далее добираться поездом, но отбросил эту идею, и не только потому, что ее осуществление могло поглотить все его сбережения, рассчитанные на месяц, — семьдесят пять фунтов и пять пенсов. Он начал сознавать, что незнание французского языка может стать для него проблемой, а с его испанским, вынесенным из высшей школы, здесь нечего было делать.

Почему он не выучил французский в высшей школе? Мог ведь, но вместо этого выбрал латынь.

— Зная латынь, ты уже на полпути к знанию большинства европейских языков, — однажды беззаботно заверила ого мать, а он проглотил это, как глотал все, что бы она ни говорила.

Оглядываясь назад, он понимал, что это было одной из ее британских штучек: затягивать в тиски культуры единственного сына и бедного деревенщину-мужа, за всю свою жизнь не побывавшего нигде дальше Лэндера, даже во время собственных похорон. Спасибо тебе, мама. Где бы ты сейчас ни была.

* * *

Майлз Кантеллоу, вздрогнув, очнулся и уставился в потолок, как всегда, пытаясь сообразить, где он находится и кто рядом с ним.

«Ах да! Ты на мельнице, с Тони. Да. Так что все в порядке».

Как и вся мельница, обстановка ее комнаты была убога и запущена, но он находил это очаровательным. Ее мать (Стареющая Дебютантка, как он ее прозвал) давно уже перестала наезжать в Ля Бастид, а Тони и ее отца мало волновала обстановка.

Что вполне устраивало и Майлза. Ему нравилась ее спальня такой, как она была. Стены были выцветшими, линолеум — свернувшимся, на зеркале — пятна амальгамы, но кровать удовлетворенно скрипела, когда ею хорошо пользовались, к отвращению отца Тони, чей кабинет находился как раз внизу. Даже в разгар дня здесь было сумрачно и прохладно — в вечной тени скалы. А шум реки был успокаивающим противоядием к трескотне цикад.

Тони лежала на своей половине кровати спиной к нему, но по ее дыханию он не мог определить, спит она или нет.

Она не получала удовольствия от секса. Она ничего не говорила об этом (она вообще редко это делала), но это действительно было так. Он же, со своей стороны, все еще витал где-то на высоте дымовых труб. Хотя незачем ей было об этом говорить.

— Насчет тебя не знаю, — сказал он тихо, — но для меня это не было чем-то потрясающим. — Он наблюдал, как она повернулась и приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него. — Наверное, — добавил он, — у меня может быть хороший секс только с теми женщинами, которые мне не нравятся.

Она невозмутимо смотрела на него, как делала всегда, когда он задевал ее.

— Наверное, — сказала она наконец.

— Проблема с тобой в том, — продолжал он, — что ты слишком недоверчива, чтобы сказать, что ты чувствуешь.

— А с тобой проблема в том, — ответила она спокойно, — что если я это сделаю, ты обернешь это против меня.

— Параноичка! — усмехнулся он.

Ее губы изогнулись в улыбке:

— Макиавелли.

Он не был уверен в том, что она имела в виду, но звучало это вполне как комплимент, и он решил пропустить ее реплику мимо ушей.

Его неизменно поражало то, что такая девушка, как она, умеющая бесстрашно возражать профессорам и обращаться с командой волонтеров не хуже армейского генерала, терялась перед ним, Майлзом Кантеллоу. Хотя он и был человеком экстраординарным, в гребаной философии и особенно в классике она была первой и ожидала предложения вести курс лекций в Кембридже.