Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 79 – Григорий Кроних

— Я сторонился наших планов именно оттого, чтобы не повредить Александру, — признался я. — Из нашего поколения, из друзей, он едва ли не один достиг блестящего положения. Пусть его звезда поднимется еще выше и станет ориентиром для многих. Вернувшись из Персии, он много доброго и полезного сможет сделать.

— Ну, так и порадуйтесь за его блестящую будущность. Встряхнитесь! В конце концов, Грибоедов, будучи гусаром, сам веселился отчаянно… Вот, хотите — так закатимся в заведение к мадам Ленон — я там и Грибоедова видывал.

— Вы это серьезно, месье Пушкин?

— Да будто вы сами там не бывали, а, Фаддей Венедиктович?

— Бывал, но до женитьбы.

— А вот Дельвиг так об этом судит: то, что у вас есть дома кухня, вовсе не значит, что вы не можете бывать в ресторане.

— В таком случае он дурно на вас влияет. Лучше погрузиться в дела, чем в удовольствия — они длятся дольше и приносят более надежное удовлетворение.

— Да не будьте же таким ханжой, развеселитесь… Кстати! Я был давеча в той лавке — помните? — где продавали зеленые груши, которые вы назвали аллигаторовыми. Хозяин совершенно ошалел от нежданных барышей и хочет еще заказать аллигаторовой груши. Я пытался отговорить — да где там! Жадность одолела.

— Быстро, однако, перешел он от страха разорения к стяжательству. Впрочем, такова природа человеческая — человек или боится, или к чему-то стремится, а в покое не бывает.

— Так лавочник и не поймет никогда: откуда на него манна небесная свалилась и куда пропала? А ведь всю эту историю сделало одно ваше перо, — сказал Пушкин.

— Отчасти соглашусь. Верно то, что я во многом создал «Пчелу». А заметку эту кто угодно мог написать — Греч, Сомов — и эффект был бы тот же. Если писатель перед читателем стоит один, что в журнальном деле он опирается на конкретную газету, ее авторитет. Верит читатель газете — поверит и в новость об аллигаторовой груше. Да во что угодно поверит, но только один раз.

— Развиваете передо мной теорию газетного вранья? По мне так автор или честен или нет.

— Намекаете, что «Пчела» часто врет? — вспыхнул я.

— Как другу я это вам прямо могу сказать, — твердо сказал Пушкин.

— Как с другом я с вами спорить не буду. Абсолютной честности быть не может, по моему убеждению, как и абсолютного вранья. Нет-нет, да и оскоромишься — скажешь правду!

Пушкин заржал.

— Слыхал бы вас сейчас Вяземский!

— Да не ему судить, он сам — врун порядочный. Впрочем, извините, — сразу поправился я. — Я вовсе не хотел обидеть вашего друга. Оборотимся лучше к вам: разве комплименты, которые расточаете, добиваясь дамы, не являются — строго говоря — враньем?

— Но это вранье другого свойства.

— В абсолютном смысле — ничуть. Да говори люди одну правду, все бы завтра же перестрелялись на дуэлях.

— Вы так судите о людях, потому что чувствуете слабость своей позиции газетчика, — сказал Пушкин.

— Да, но зато все, что преподносит газета, повторяют мои читатели. У меня самый большой тираж в России, и каждое слово правды стоит дорого… Хотите, Александр Сергеевич, мы вместе будем делать газету? Влияние «Пчелы», умноженное на талант вашего пера принесут небывалый эффект.

— А Греч? — отрывисто спросил Пушкин.

— Его я отставлю! Отступные заплачу, коли потребуется.

— А власти?

— Бенкендорфа уговорю.