Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 77 – Григорий Кроних

— Верно, верно, свобода, конечно, прямо связана с просвещением. — Пушкин привстал на кровати, в его глазах зажегся интерес. — И только просвещение одно надежное средство предотвращать революционные взрывы. Я об этом и царю писал, но только Его Величество не внял моим словам. Он, мне кажется, держится другого мнения, и пока не наступит в том перемена, не наступит и наша свобода.

— Даже мнение царя можно поколебать.

— Но как? Как достучаться до высочайшего понимания? Каков ваш рецепт, Фаддей Венедиктович?

— Мысли эти не помещаются в газетной строке, зато ложатся в строку романическую. Потому я и пишу авантюрный роман. И там, среди массы приключений помещаю все, о чем думаю, о чем хочу сказать.

— Это ваш «Выжигин»?

— Да.

— Вы подаете мне ободряющий пример, Фаддей Венедиктович! — воскликнул Пушкин. — Теперь я лучше понимаю ваш план. — Но как вы уверены в том, что царь…

— А я не к царю обращаюсь. Я надеюсь, что роман прочтет много разных людей: дворян, военных, купцов, даже приказчиков и крестьян. Все грамотные люди России. И если многие из них примут мою сторону, то это уже что-то изменит. Думая одинаково, они будут действовать одинаково, а также убеждать других в своей правоте. В идеальном результате мое мнение станет мнением большинства, а с этим уже нельзя не считаться, в том числе и царю. Путь сложный, но так можно чего-то добиться. И если я могу им следовать, то и должен.

— Теперь я понимаю ваш план! — сказал Пушкин, все сильнее оживляясь. — Более того, я задумал поэму, которая как раз в ладу с вашим планом — она о том, как складывается история Россия, куда ведет ее и кто должен быть кормчий. По крайней мере, я хочу дать понятие — как я сужу об истории. История не случай, а сумма слагаемых. Но властителю — умному, целеустремленному под силу ее изменить. Я полагаю, что мой «Мазепа» наделает шума, и царь не сможет сию поэму не заметить, собственно — он главный читатель и прочтет ее первым — на правах высочайшего цензора.

— Александр Сергеевич, неужели вы пишите специально для него?

— Нет, но, пожалуй, всегда помню, у кого право первой ночи. Смешно думать о мнении царя касательно лирического стиха (тут он рассудит просто как дворянин), но стих гражданский, политический — не должен попусту касаться его уха — он должен влиять. А за ним — и на общество.

— Ставить себя в зависимость от одного человека, пусть и властителя — не слишком ли унизительно для царя поэтов?

— И я, и мы — все от веку — в зависимости, но я ставлю себя не под ним — а рядом, на месте доброго советчика. И тут я, пожалуй, скорее добьюсь перемены в высочайшем мнении, чем вы, Фаддей Венедиктович!

— Мой путь длиннее, но вернее, я в смысле своего труда не сомневаюсь. А вы?

— Сомненья — незрелый плод раздумий. Быть может вы, Фаддей Венедиктович, уже дозрели до полной в себе уверенности, но позвольте другим сомневаться… Я полагаю, что усилия наши должны быть направлены на то, чтобы вырастить нового Петра Великого.

— Великий — он оттого и великий, что один на целый век приходится. Что ж делать другим — не современникам? Воспевать подвиги героя прошлого столетия?

— Показывать пример тому, кто должен стать его продолжателем!

— А если он не может? Как хромой — бегать?

— Пустое, он для того рожден, а значит, преграды нет, важно стремленье! А его можно возбудить, — сказал Пушкин.