Книга Утренний Всадник, страница 202 – Елизавета Дворецкая

— Боримир! – воскликнул Баян. – Да?

— Слава Перуну и Макоши, других сыновей у князя Предибора не водилось! – со сдержанным удовольствием ответил воевода. – А жаль: они бы теперь, как Твердиславичи, наследство делили, а на нас не зарились. А Боримир…

— Если он не зарится, то я – корова крылатая! – поспешно вставил Баян.

Смеяна залилась хохотом, женщины и девушки, хлопотавшие возле длинных столов, зафыркали, прикрывая рты рукавами или пряча лица у плеча, одна даже уронила глиняное блюдо.

— Видели мы Боримира, – продолжал Гневуша, переждав смех. – За наши межи он не лез, но охотился по Краене уже не раз. Даже здесь с заборола слышно: рога трубят, кличане вопят… Мы тоже по своему берегу полки посылаем проехаться – ну, княже, чтобы кони не застоялись зимой-то…

— Ты вот что мне скажи! – хмуро перебил Держимир. – Почему раньше не дал знать, что у войданичей князь сменился?

— Хотел я, княже, сразу тебе весть дать, – спокойно ответил Гневуша. – Да тебя зимой не найти было.

Держимир промолчал, потому что это было правдой. Узнав о сватовстве Светловоя и Дарованы из купеческих пересудов, он хотел обезопасить свои собственные замыслы и держал их в тайне даже от прямичевских бояр.

— Да ты не тревожься, княже! – бодро продолжал Гневуша. – Ныне к нам боги милостивы, всякое дитя видит. Даст Перун…

Он многозначительно посмотрел сначала на Смеяну, потом на сокола. Перехватив его взгляд, Держимир прояснился лицом.

— А чего он хочет, этот Боримир? – с любопытством спросила Смеяна.

— Известное дело: хочет всю Краену себе взять и к Ветляне выйти, – принялся рассказывать Гневуша, и Смеяна вдруг вспомнила деда Добреню: истокский воевода был так же нетороплив и приветлив, казался надежным и знакомым всю жизнь.

Позабыв про рарогов, она тихо вздохнула про себя. Легко приспосабливаясь ко всяким переменам, она давно привыкла к Держимиру и Баяну, привыкла к Озвеню и дружине «леших», привыкла даже считать племя дрёмичей своим собственным и принимала его заботы к самому сердцу. Но нередко ей вспоминался род Ольховиков, огнище, на котором она впервые увидела свет, и ей казалось, что когда-нибудь она непременно вернется туда. С беспокойством и чувством вины, которые уже стали привычны, она вспомнила Светловоя. Но это воспоминание навевало на нее такую тоску, что она скорее перевела взгляд на Держимира.

Как же они были не похожи! Светловой поначалу вызвал у нее восхищение, а Держимир – неприязнь и страх; но восхищение Светловоем постепенно перешло в тревожное сострадание, какое вызывает больной, а в чувствах к Держимиру заметно прибавилось уважения как к человеку здоровому и твердо стоящему на ногах. Разлученная со Светловоем, она страдала поначалу, а потом вдруг как прозрела и увидела, что Баян был прав: Светловой безумен. Она вспоминала его мечтательный взгляд, мягкую и отстраненную улыбку и всем существом ощущала прозрачную стену, которой Светловой был отделен от людей и от нее. Он жил в другом мире, куда увлекла его любовь к богине-весне, и даже самая горячая любовь земных девушек не смогла бы растопить эту ледяную стену.

Держимир улыбался гораздо реже и не умел мечтать. Часто Смеяна негодовала на его вспыльчивость и упрямство, не раз уже ссорилась с ним и грозила уйти, оставив его на растерзание прежней злой судьбе. Она знала, что Держимир думает о ней постоянно, то любит, то ненавидит, но всегда боится потерять. Потому она и оставалась с ним, хотя давно могла уйти. Она была ему нужна и не могла покинуть. Особенно теперь, когда они вступили на реку Краену. Где-то близко было святилище Макоши, заключившее в себе ее заветную цель – Чашу Судеб.