Книга Ведьмины камни, страница 107 – Елизавета Дворецкая

— Ты не знаешь, что там было в Киеве. Я не мог его оставить.

— Уж не ошиблась ли я, когда подумала, что ты сможешь держать в руках и Киев, и Хольмгард разом? Мне следовало признать Тородда конунгом Гардов и его возвести на престол Олава!

Они помолчали, в досаде не глядя друг на друга и вспоминая то лето, когда все это свершилось. И того человека, который устроил то соглашение между ними.

— Сделанного не воротишь… – пробормотал Ингвар, имея в виду собственные упущения.

Сванхейд кивнула: менять одного брата на другого было поздно.

— Твои дела и так были непросты, – заговорила она снова, – а с этим похищением твоя удача, честь и жизнь повисли на тоненькой ниточке. Ты должен уладить это дело, не оставив Снефрид причин держать на тебя обиду. Иначе ни здесь, ни в Киеве тебя не ждет ничего хорошего. Погнавшись за двумя зайцами, ты не поймаешь ни одного, а ища чужого, потеряешь свое. Будь готов на жертвы.

Ингвар не ответил, застывшим взглядом глядя перед собой. Он чувствовал себя человеком, который вышел в лодочке в море, а весла оставил на берегу. Он хорошо понимал, как много зависит от него и его решений; он готов был на любые труды и подвиги ради того, чтобы исполнить свой долг конунга, заслужить уважение богов и людей. Он мог бы драться с целой толпой, пока не упадет, обессилев. Он не боялся принимать решения, но был достаточно умен, чтобы понимать, где обстоятельства сложнее, чем он может осмыслить. А тех двоих, которые помогали ему принимать верные решения, при нем сейчас не было. Огняна-Мария, любящая, нежная и преданная, не могла умом тягаться с Эльгой, а Эскиль, сильный и отважный, много уступал Мистине в изобретательности и широте взгляда. Огняна-Мария и Эскиль, каждый по-своему, пытались помочь ему выполнить задуманное и тем едва его не погубили. Мистина и Эльга, возможно, удержали бы его от этих попыток, не подпустили бы к краю пропасти, не дали стать врагом родного брата и собственной судьбы.

Но Ингвар, при своей суровости, был достаточно силен духом, чтобы не винить других. Он – конунг и Гардов, и земли Русской, что на Днепре. Это он едва не порвал с собственной удачей, ему и связать истонченную нить.

* * *

Наполовину проснувшись, Хельга ощутила под рукой что-то мягкое, теплое, пушистое, что ласкало одним прикосновением. Открыв глаза, увидела длинный ворс белой звериной шкуры. Погладила ее, вспоминая, откуда такая роскошь. В эту шкуру ее вчера вечером закутал какой-то человек – она его не разглядела, – и ей сразу стало тепло там, на ледяном Волхове, среди ожесточенных криков… В этой шкуре она приехала в Хольмгард, и кто-то подстелил ее в постель. Где же хозяин, как ему вернуть? Может, он сам придет за своей вещью?

Тепло шкуры напомнило ей увиденный этой ночью сон: будто какая-то рука держит ее руку – крепкая, теплая, дружественная. Хедин? Эскиль? Может, Логи? Во сне Хельга не могла разглядеть этого друга, но прикосновение руки успокаивало ее.

Все вчерашнее вспоминать не хотелось. Посреди заснеженной реки спорили Эскиль, Хедин, Логи, готовы были драться за нее. Сегодня дело о похищении будет разбираться… вчера упоминали о поединке… При этой мысли у Хельги оборвалось сердце и стало холодно в груди.

А еще у нее раскололся один из «ведьминых камней» в ожерелье. Она сунула руку под подушку и нашарила два обломка. Знак был несомненный, и явно плохой. Но о каком зле он говорит – о прошлом или о будущем?