Книга Шрамы седьмого чародея, страница 38 – Алессандра де Амальфи

– А ты знаешь, когда он? – прошептал он. – Я свой так и не вспомнил.

Бедняки и бастарды не закатывали пиров, чтобы отметить прожитый год. В особенности когда ты гордый носитель обоих этих статусов. Пару раз матушка делала ужины вкуснее обычного, но отследить даты не получалось – все зависело скорее от щедрости клиентов, нежели от ее желания. Чародеи не рождались в знатных родах, не знали праздников, кроме городских, и подарков – разве что болезни, которыми шлюхи одаривали всех без разбору. Зато умели выполнять приказы и, обретая контроль над своей жизнью, часто вскоре его теряли: с непривычки ноша оказывалась слишком тяжелой.

Тристрам верно расценил мое молчание.

– Тогда поздравляю, Эгельдор, член Верховного совета чародеев и главная заноза в заднице этой школы. Отныне будем считать, что ты родился в тринадцатый день поры бога правосудия. И я предлагаю это отметить! – Он использовал силу, чтобы придвинуть бутылку вина и бокал, но переборщил, и спустя миг ароматная бордовая жидкость оказалась на моем лице. Тристрам даже не стал делать вид, что ему жаль. Напротив, столько удовольствия на его лице бывало нечасто. – Ха! Похоже, Коддар не очень-то хочет быть твоим покровителем – показывает, сколько на твоих руках крови…

Я слизывал капли с губ. Глупо было бы упрекать Тристрама в том, что он говорит правду. Никаких иллюзий насчет себя во мне не таилось.

– Помолчи лучше и сходи за другой бутылкой, – буркнул я. – Иначе искупаюсь еще и в твоей.

* * *

Жизнь кипела. Где-то за стенами все текло своим чередом, шумело и затихало, засыпало и просыпалось, пока я сидел под плетеным навесом. К нему не удавалось приблизиться – перчатки истлели после первого же касания, и проверять реакцию кожи не захотелось, – а потому сидеть приходилось сильно согнувшись, отчего спина невыносима ныла. Фрёкон выматывал физически, но эта вещица давила… иначе. На вторую ночь я раскопал глубоко внутри остатки магии – бесполезной, глубоко спящей, и все же живой. Оставалось напрячься, разбудить, выплеснуть, и свобода у меня в кармане – всего-то. Но я… не желал ее.

Не хотел сбегать.

Все порывы быстро сходили на нет, будто слабое пламя гасило дуновением ветра.

Покидая Солианские острова, я не попрощался. Знал, что вернусь, хотел, чтобы меня потянуло обратно, – оставил там свою кровь и веру в то, что придуманный на ходу ритуал сработает. Ждал три ночи на постоялом дворе, еще четыре – в теплой постели, в которой совсем не спалось, надеясь почувствовать хоть толику связи.

Прождал еще пять. Гнетущее безмолвие.

Когда Зария вошла в комнату, стук ее каблуков оглушил, а плотный древесно-цветочный аромат вызвал приступ тошноты. На смуглом лице, к моему удивлению, не оказалось триумфа или злорадства. Она присела на корточки чуть поодаль, вжала голову в плечи, верно, пытаясь меня разглядеть, но я спрятал лицо меж коленей. Чувствовал себя паршиво и выглядел так же – не на что тут смотреть.

Слова лезвием прошлись по уху.

— Больно не будет.

Ее голос дрогнул?

Наверное, показалось.

Голоса… нестерпимый шум множества голосов превратился в ужасающую пытку и заставил выбраться из неспокойного сна. Если это вообще был сон – я не помнил, как и когда заснул.

Веки слиплись и высохли, пришлось почти отдирать их друг от друга, чтобы взглянуть на присутствующих. Но я и до этого знал, где мы. Большое помещение, ветер в котором холодил кожу, запах старых бумаг и трав, прыгающий от стены до стены звук. Это логово того, кого на верхних этажах предпочитали видеть нечасто. В полном составе Гептагон спускался сюда редко, и те давние случаи не имели ничего общего с нынешним положением дел. Подходил разве что один вариант.