Книга Резонанс любви, страница 56 – Роберт Фадер

Город будто вспомнил форму здания и решил сделать её из света.

Внизу пока почти никто этого не видел.

Один дворник на противоположной стороне проспекта остановился с метлой в руках и несколько секунд смотрел вверх, не веря собственным глазам. В окне соседнего дома появилась пожилая женщина в халате. Она прижала ладонь к стеклу, потом быстро перекрестилась и исчезла в глубине комнаты. Где-то за занавеской мелькнул силуэт человека, который только что проснулся и ещё не понимал, снится ли ему всё это.

Санкт-Петербург не закричал.

Он затаил дыхание.

Дмитрий Петрович смотрел на сияющий купол с выражением человека, который наконец услышал ответ после долгих лет вопросов.

— Вот оно, — прошептал он. — Наконец-то.

Иван Домовоев сделал шаг ближе.

— Начальник…

— Не сейчас, Иван.

— Нет, именно сейчас. Мне кажется, мы отклоняемся от плана.

Дмитрий Петрович не отрывал взгляда от энергии.

— Мы только слушаем город.

— Нет, — тихо сказал Иван. — По-моему, город уже не просто говорит. Он что-то делает.

Слова прозвучали слишком поздно.

Световой круг над Зингером вдруг сжался в ослепительную точку. На мгновение всё вокруг стало белым: крыша, лица агентов, стеклянный шар, Невский, небо. Потом из этой точки вырвался луч.

Он ударил не вниз и не вверх.

Он ударил в сторону Дворцовой площади.

Сначала это выглядело почти красиво. Тонкая золотая линия пронеслась над крышами, пересекла утренний воздух и исчезла за фасадами. Через секунду город ответил глухим, низким звуком, который невозможно было спутать ни с громом, ни с взрывом. Так мог бы звучать камень, если бы его заставили проснуться после двухсот лет сна.

Потом задрожала земля.

Не сильно, но глубоко.

В домах начали загораться окна. Одно за другим. Где-то упала чашка. Где-то распахнулась форточка. Где-то на кухне замер человек с чайником в руке, потому что пол под ногами вдруг повёл себя так, как пол вести себя не должен.

По Невскому прокатился ветер, сорвавший с пустой летней веранды несколько салфеток. Они закружились над мостовой, как белые птицы, и исчезли в утреннем воздухе.

И тогда над дальними крышами поднялся край зелёного фасада.

Потом колонны.

Потом огромная линия дворца, невозможная, тяжёлая, прекрасная и совершенно не предназначенная для полёта.

Эрмитаж оторвался от земли.

Не рухнул, не раскололся, не исчез. Его подняло целиком, как если бы невидимые руки аккуратно вырвали из городского полотна один из самых драгоценных фрагментов и удержали в воздухе. Под ним клубилась пыль, сияли оборванные энергетические нити, дрожали камни Дворцовой площади. Сам дворец висел над городом, величественный и пугающий, отражая в окнах холодный предрассветный свет.

Санкт-Петербург замер.

Не на площадях — там ещё почти никого не было.

Он замер в квартирах, в кухнях, в спальнях, за занавесками, в полутёмных коридорах старых домов. Люди просыпались от странного гула, подходили к окнам и не сразу понимали, что видят. Кто-то молча садился на стул. Кто-то тянулся за телефоном, но забывал разблокировать экран. Кто-то шептал: «Этого не может быть».

А Эрмитаж продолжал висеть над городом.

На крыше Дома Зингера никто не говорил.

Даже переводчик молчал.

Китаец посмотрел на парящий Эрмитаж, потом на Дмитрия Петровича и очень тихо произнёс: