Книга В погоне за лунной альфой, страница 13 – Инесс Эшборн

Внедорожник остановился. Сольми вышла на воздух — и сорок пар глаз уставились на неё. Взрослые, старики, несколько подростков. У многих лица осунувшиеся, под глазами круги. У одного мальчика — лет двенадцати — рука на перевязи, и пахнет от него гноем и диким мёдом: плохо зажившая рана.

— Здравствуйте, — сказала Сольми тихо. И добавила громче, почти выкрикнула, пересиливая дрожь в голосе: — Я привезла хлеб.

И открыла сумку.

Запах ударил мгновенно. Тёплый, маслянистый, с нотами мёда, корицы и той самой фиалки, которую Сольми собирала по ночам. Лагерь замер. А потом маленькая девочка — лет пяти, с вихрастыми рыжими волосами — выскочила вперёд, подбежала к Сольми и уткнулась носом в её фартук.

— Ты пахнешь мамой, — сказала девочка, поднимая глаза. — У мамы так пах хлеб. До того, как они пришли.

Сольми опустилась на корточки. Взяла ещё тёплую булочку, протянула ребёнку.

— Ешь, — сказала она. — Я напеку ещё.

Девочка взяла булочку обеими руками и откусила — жадно, по-звериному, не жуя, почти глотая. Сольми погладила её по голове и поднялась.

— Меня зовут Сольми, — сказала она, глядя на взрослых. — Я пекарь из Пусана. И, кажется, теперь я буду кормить вас. Но у меня есть одно условие.

В лагере стало тихо.

— Вы расскажете мне, кто и как вас обидел. Каждого. Все имена, все даты, все раны. Я должна знать, с кем я собираюсь воевать. Потому что одной печи и сорока голодных ртов — мало, чтобы выжить.

Из толпы вышел старик — высокий, сутулый, с белыми волосами и глубоким шрамом через всё лицо. Глаза его были жёлтыми, как у старого лесного волка.

— Ты дочь Хан Минхёка? — спросил он тихо. — Альфы южных земель?

Сольми встретила его взгляд. Кивнула. Один раз.

Старик опустился на одно колено. За ним — второй. Потом третий. Сорок волков склонились перед ней в утреннем сосновом лесу, а она стояла с мукой на фартуке и сжимала в руке последнюю булочку.

Тэхён не склонился. Он стоял за её спиной, молчаливый, как скала. И только когда Сольми обернулась, ища поддержки, он положил руку ей на плечо — тепло, уверенно, невесомо.

— Я же говорил, — прошептал он. — Ты уже не одна.

В небе над горами кружила одинокая птица — серебристый кот, наблюдающий за всем с высоты, сидел на крыше водонапорной башни. Его золотые глаза не обещали ничего хорошего. Но пока он просто смотрел. И ждал.

Лагерь ожил только к вечеру. Сольми провела в долине почти восемь часов — месила тесто на походной кухне, собранной из подручных материалов, учила двух пожилых женщин правильно замешивать опару и всё это время знакомилась с теми, кто теперь смотрел на неё как на последнюю надежду.

Их оказалось не сорок, как говорил Тэхён, а пятьдесят три. Считая детей. Считая стариков. Считая тех, кто уже не мог сражаться, но всё ещё мог помнить.

Они подходили к ней по одному — несмело, будто боялись обжечься. Называли имена, которые давно не произносили вслух. Показывали шрамы — на руках, на шеях, на спинах. Один мужчина — молодой, с жёсткими глазами — молча стянул рубашку и повернулся. Вся его спина была покрыта клеймом клана Пэк: выжженная волчья морда с пустыми глазницами. Тавро раба.

— Я сбежал три месяца назад, — сказал он, не глядя в глаза. — Дважды пытался снять это сам. Первый раз ножом. Второй — кислотой. Кожа слезает, клеймо остаётся.