Книга Сказания о мононоке, страница 71 – Анастасия Гор

Он продолжал унижать её, а Кёко – не слушать. Она привалилась спиной к стене рядом с сёдзи, вытянула руки вдоль тела и вздохнула так глубоко, так шумно, будто никогда не дышала раньше. Или, по крайней мере, все те две недели, что плела вокруг себя паутину, в которой в конечном итоге сама и запуталась.

Счастье. Она чувствовала такое счастье!

«Не позволь Кёко стать оммёдзи, Хосокава. Стать хорошей женой, может быть, геомантом, но кирпичиком в стене чужого рода – её удел». Дедушка этого не говорил.

Дедушка никогда ничего подобного не говорил!

— Ты видишь это? Видишь? – Хосокава всё не унимался. Ткнул пальцем в свою изуродованную щёку, вдавив Кёко в стену не весом, но злобой, под тонкой корочкой которой на самом деле пузырилась истинная его натура. Та самая, заточённая предательством родни, огрубевшая от горя и потерь, а затем пленённая в оковы долга, чужих подачек, снисходительности… И в конце концов надорванная когтями мононоке, после которых дедушка принёс его на своей спине домой, без сознания сплошь в окровавленных повязках. – Я чуть не умер в тот день! Тебя не было там, поэтому ты не понимаешь. Конечно, Ёримаса не стал брать с собой наследницу, это ведь только меня не жалко. Но не господин Ёримаса всему виной, нет, а моя слабость. Я плохой экзорцист, Кёко. Я даже к Якумото на самом деле не ходил ни разу! И в храм на твою свадьбу не пошёл, согласившись с девчонками остаться вовсе не потому, что Кагуя-химе не посмел ослушаться, а потому, что и не хотел идти. Страшно было. Страшно. Ты вообще знаешь, что это такое? – И он, вытащив из ножен свою катану, швырнул её на пол. – Ты права была там, на площади. Не хочу я всю жизнь с камнями и грязью возиться! Я оммёдзи быть хочу! Но не готов ради этого умирать, а с Кусанаги-но цуруги у меня был бы шанс, ведь с ним ни один оммёдзи никогда не проигрывал… До тебя, конечно. Из-за тебя, дура, моя мечта теперь тоже обречена!

— Так ты только поэтому поцеловал меня? Чтобы к своей кандидатуре склонить, жениться на мне, стать ивовой кровью, как Кагуя-химе, и унаследовать меч? Серьёзно?

— Да. – Хосокава втянул воздух через нос, и его плечи, напряжённые, наконец-то опустились. Кажется, ему и самому от всего этого тошно было. Но уж точно не больше, чем Кёко. – Мне жаль, но ты меня как женщина никогда не привлекала.

— Ох, пойду и утоплюсь от горя, – ответила Кёко язвительно, и Хосокава горько усмехнулся. Но она быстро эту усмешку обратно стёрла, когда оттолкнулась от стены, выпрямилась и, поправив образовавшиеся складки на юкате, сказала тихо: – Ты вовсе не плохой экзорцист. Ты крыса, которая захотела жить с котами и решила, что, откусив чужой хвост, получит свой. Ты больше мне не друг, Мичи Хосокава.

— Белый опал. «Возмездие».

Хосокава стоял спиной к главному коридору, а потому не видел, как Цумики зашла в дом с заднего двора, где снова практиковала разные гадания, на сей раз с песком и металлической золотой пластинкой, на которой тот требовалось рассыпать, прежде чем брошенные камни оставят на нём свои следы и предсказания. Длинная рыжая коса лежала на её спине, как высунутый язык пламени из очага. В тёмно-зелёном кимоно она напоминала жрицу, какой когда-то уговаривала её стать мать. Вечно отрешённое выражение лица, словно она и вправду была лишь сосудом для божественной воли, впервые приобрело живой и понятный Кёко розовый оттенок.