Книга Сказания о мононоке, страница 260 – Анастасия Гор

Бамбук, проломленный их спинами, захрустел под поступью вскочившего Странника, тут же поднявшего Кёко за шкирку и дёрнувшего себе за спину, чтобы загородить от того, что сначала было матовым белёсым дымом, а затем за считаные секунды обрело уродливые формы пучеглазого, стоящего на задних лапах кабана.

Меч выпускал из себя облако за облаком.

Второе.

Третье.

Четвёртое.

— Ой-ёй, – выдавил вдруг мононоке-кайбё так же по-человечески, как улыбался всё это время. Только улыбка куда-то делась. Всё это время он стоял в стороне, таращась на меч, выпускавший на свободу мстительных духов, а затем десять его хвостов вдруг поджались, уши пригнулись к затылку, и он бросился в ложе верещащих котов. Но не на них, а к ним, чтобы забиться там под балконы и их обломки. – Извините! Извините! Мы не хотели, честное-честное слово!

— Что? – заморгала Кёко, окончательно перестав понимать, в чём она права, а в чём нет и какого ёкая тут вообще происходит.

Только Странник не выглядел застигнутым врасплох, будто он к худшему из худшего всегда готовился, действительно всё знал наперёд. Подхватил с песка ещё вибрирующий Кусанаги-но цуруги и выверенным движением спрятал его себе в бант под толстый слой оби, так, чтобы тот полностью исчез среди тканей и складок пурпурно-золочёных одежд. Затем Страник прочертил вокруг себя подошвой гэта круг, приняв защитную стойку, и выставил Тоцука-но цуруги, закрывая плоской стороной воссиявшего лезвия половину лица, а всю Кёко закрывая целиком – и мечом, и самим собой.

Ровно четыре девятых дня прошло с тех пор, как Нана запечатала расколотый меч, и потому теперь ровно четыре мононоке стояли перед ними и императрицей кошек, уже оказавшейся по левую от Кёко сторону. Она перебирала золотыми когтями воздух, будто от нетерпения. То, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказались вовсе никакие не когти, а тончайшие пластины, надетые поверх них, чтобы сделать те длиннее, твёрже, острее и смертоноснее. Промеж пальцев тянулись цепочки, а кольца, крепящиеся к верхним фалангам, соединялись широким браслетом на запястье, образуя перчатку. Будучи выше Кёко почти на голову, императрица при этом умудрялась быть совершенно бесшумной. Она пригнулась подобно хищному зверю перед прыжком и так же, по-звериному, зашипела. Зрачки сузились, похожие на тот медальон-инро, что бился о её шею поверх жёлто-рыжего кимоно; рот приоткрылся, слюна пеной собралась вокруг клыков. Взгляд её стал диким – не безумным, нет, но и не людским.

И невероятно довольным.

— Двое слева мои, – проурчала она. – Кашима и тэномэ.

«Как она так быстро распознала их Форму?! С первого взгляда! Наизусть всех знает?»

Но ещё быстрее императрица двигалась. Её когти вонзились под горло того, кого она назвала кашима – духом ронина, вернувшимся после смерти защищать своего господина. То был неприлично высокий мононоке-самурай с непропорционально широкими плечами и такими же непропорциональными глазами без радужки, ресниц и даже век («Должно быть, срезали…»). Старые доспехи, искорёженные жестокими битвами – одна из которых наверняка и стала для него последней, – покрывали мускулистое тело, но не могли сойтись у него на груди, ибо та была вывернута наизнанку. Рёбра, изогнутые наружу, напоминали зубцы крестьянских вил. Второй мононоке был ничем его не лучше – голое, обтянутое пепельно-белой кожей существо, бегающее на четвереньках; без глаз, безо рта и без каких-либо намёков на лицо, зато с шестью руками и с зубами на ладонях.