Книга Сказания о мононоке, страница 186 – Анастасия Гор

Могильная земля, даже издалека ощущала Кёко, свежая, рыхлая, влажная. Потому что свежевскопанная. Рен всего несколько дней назад похоронили.

— Надо же, – сказала Кёко, когда они со Странником уже шагали к отворившимся для них воротам, и по её затылку вдруг застучали холодные капли дождя. – Сливовые дожди всё-таки начались! Думала, их уже не случится в этом году.

Хрустнул и раскрылся красный бамбуковый зонт, который Странник спешно выудил из короба. Кёко пришлось прильнуть к его плечу, чтобы они могли под ним уместиться. Она выставила из-под бумажного навеса пальцы, надеясь поймать на них несколько капель, но намочила целый рукав. Дождь усиливался, и Кёко начинала бояться, что зонт его не выдержит, но затем она вспомнила, как Странник доверил ей своё настоящее имя, и поняла, что довериться его зонту и руке, что взялась за руку её, – меньшее, чем она может ему отплатить.

— Зато по жаре тащиться не придётся. Идём. Мононоке и их сказания уже ждут.

— А они тебя забудут вскоре, да? Даймё и все остальные, кто видел.

— Да. Ровно через девять дней. Так это работает, если я к ним не прикоснусь, а просто уйду.

Девять. Опять это злополучное число.

Обернувшись, Кёко увидела в окнах замка два мужских силуэта на седьмом этаже, гурьбу из нескольких толкающихся женских – на первом и какую-то пушистую тень на верхушке гинкго, которое помахало Кёко ветвями точно так же, как она помахала свободной рукой всем им. Странник вёл её за собой в леса, держал к себе вплотную, чтобы ни она, ни перевязанный талисманами меч на её плече не намокли. Даже когда они вышли за ворота, переступили малахитовую, как его глаза, и поющую голосами цикад кромку, а затем оставили замок провинции Кай позади, он так и не отпустил пальцы Кёко.

Одна бесхвостая кошка однажды попробовала хозяйскую кровь.

Жизнь её до этого была размеренной и ничем не примечательной, истинно кошачьей: полной мышей, которых по зову первородного долга требовалось ловить, и человеческих рук, которые норовили её погладить, когда она пробегала вниз по улице. Однако эта кошка была не ничья и даже не чья-то, а принадлежала одному определённому хозяину и жила в определённом доме, даже своё место на соломенной циновке имела, прямо возле очага, где жар каждый вечер облизывал уставшие за день лапки. Хозяин звал её «Мио-Мио», потому что, когда она у него появилась, отданная в дар в честь Танабаты, он ещё не умел выговаривать прочие звуки.

«Мио! Мио-Мио!» – подзывал он её, стуча пухлыми ладошками по крыльцу, с которого ему было запрещено спускаться, и тогда кошка – ещё котёнок – неслась к нему через весь двор. Двор тот был совсем мелким, огибал один скромный несчастный колодец, стоящий у ворот, но даже на таком узком пространстве их дом всё равно терялся, до неприличия крошечный. В таком, болтали соседи, и блохам было бы тесно. И это несмотря на то, что жил там единственный в деревне портной, весьма умелый и даже талантливый! И всё же, как это часто бывает с людьми талантливыми, но кроткими и низкого происхождения, он всегда довольствовался малым. Потому и царила в доме если не вопиющая нищета, то красноречивая бедность. Потому и не было у хозяина кошки игрушек иных, кроме куколок из сушёной травы и палок, которые при должной фантазии могли ненадолго стать мечом. Кошка как могла старалась заполучить ему новые, приносила на порог добытых мышей, надеясь, что хозяин поиграет хотя бы с ними, но хозяйка хозяина – у людей то называется мать – каждый раз выметала их всех обратно.