Книга Сказания о мононоке, страница 170 – Анастасия Гор

«Какая же это радость – быть живым человеком, а не призраком!» – подумала Кёко с облегчением.

Её воспалённый разум действительно остыл. Дно бурного течения, где Кёко, точно полумёртвую рыбёшку, бросало от берега к берегу и било о камни, сменилось стеклом. Кёко свернулась под ним и отдалась долгожданному покою, отдыхая от странствий не физических, но душевных. Что бы с ней ни происходило, оно – слава Идзанами! – наконец-то заканчивалось.

— Думаешь, она нас слышит? – спросил Странник, наверное, в шагах пяти-шести от Кёко.

— Да, без сомнений, – ответила ему Нана. – Веки дрожат.

— Хорошо. Тогда садись, поговорим.

«Сам ругал, что подслушиваю, а теперь намеренно делать это заставляет», – подумала Кёко раздражённо, и даже пальцы чуть-чуть под одеялом сжала. Нана в замок пришла, значит… Только с ней Странник и мог разговаривать так фамильярно, зато ничего от неё не таил, не игрался с ней, как с Кёко. Был честен. Кёко почти завидовала.

«Наверное, принесла новые офуда. Интересно, не забыла ли она про моё кимоно?»

— Ты был прав.

— Я знаю. Но… В чём именно на сей раз, напомни?

— Это не Идзанами тебя испытывает, а просто мононоке и впрямь стало меньше. Но она…

— Тсс, не так громко.

— Сколько вы странствовали вместе? Чуть больше недели? И сразу гашадакуро… Такими темпами ты уже к следующей Танабате управишься.

— Надеюсь.

— Так уж надеешься? Всё ещё хочешь… этого? Жизнь-то у тебя весёлая. Зачем такую…

— Нана, хватит. Я хотел поговорить, но не об этом.

Журчание и аромат настоянного чая. Шуршание ткани, как когда вытягиваешь ноги, и постукивание когтя по трубке, как когда Странник забивает табак в кисэру, прежде чем закурить.

— Как ты смогла уйти так далеко от храма? – спросил он.

— Не знаю, – отвечала Нана. – Просто с тех пор, как она станцевала для Рео, я чувствую такую… лёгкость.Будто вообще могу пойти куда хочу.

— Кагура. Это всё кагура. Не понимаю, зачем косить травы той, кто может их растить.

— Она ещё юна. – В тоне Наны бархатной лентой тянулось утешение, а в тоне Странника – непонятная Кёко, гнетущая тревога. – В этом возрасте, в такой семье и с такими нравами сложно понять, кто ты и каков на самом деле. Тем более она не любит танцевать. Она лишь любит чувство, которое танец ей даёт – свободу…

— Я тоже много чего не люблю. Бобы, например, или суши… Однако в мире есть вещи, которые мы просто обязаны делать, и следовать своей природе – одна из них. Тем более ты ошибаешься. Всё она прекрасно любит.

И танец, сам собой всплывший в голове Кёко, – каждое движение, которому её Кагуя-химе научила, которое отпечаталось на внутренней стороне её век, которое должно было веселить богов, а теперь изгоняло мононоке, – это подтверждал. Даже если сама Кёко до сих пор отрицала.

Да… Ей и вправду тогда понравилось.

— Продолжишь её учить?

— Продолжу. Если она, конечно, сама захочет после всего, что здесь случилось.

Отчего-то Кёко показалось, что он не только о гашадакуро и его ужасах говорит, но и обо всём том, что показали ей его последствия. Горький дым из трубки тянулся прямо к её носу и щекотал лицо, гладил по щекам в образовавшейся умиротворённой тишине.

— Нана…

— Да?

— Больше не подходи к ней слишком близко.

— Ха-ха, смешной ты.

— Я не шучу. Это ради твоего же блага. Ещё бы немного, и она бы тебя…