Книга Сказания о мононоке, страница 166 – Анастасия Гор

Или который кто-то стёр.

— Она только о тебе и болтала все эти недели до синкай котай… А когда мы столицы достигли, так расстроилась, что ты нам не повстречался! Всё уповала на путь домой, и не зря ведь. В несчастливый день родилась, но, по-моему, крайне для того удачлива.

— Удача ли это, что пурга вас в заброшенный храм загнала?

— Раз тебя сюда же загнала нужда в офуда – однозначно да.

— И что такого ты рассказал юной госпоже обо мне, позволь узнать, что она так интересом к моей персоне воспылала? Неужто про змея водяного? Или про выдру, которую мы вышвырнули из постели дочки рыбака?

— Нет, Идзанами с тобой! Не годится такая история для детских ушей. Я лишь сказал, кто ты и каков на деле… Ученицей она твоей мечтает стать.

— Дедушка! Зачем ты ему всё рассказал!

— О, проснулась!

«Этот голос… Третий… – Кёко содрогнулась всем своим естеством. – Он так похож на мой. Это и была я».

Всё, что она могла, заложница тёмной скорлупы, – это продолжать слушать. Продолжать вспоминать. По-прежнему ничего не видела, ибо затопленному навек суждено остаться на самом дне, но кружилась на волнах тех вод, поднятых словами Рен. В конце концов, даже когда отрезаешь кусок ткани, из края остаются торчать нитки. А зашьёшь дыру заплаткой – обнаружишь под ней шов. Нитки, швы и трещины – всё это тоже было в скорлупе. Кёко прижалась к ним ухом, пока снаружи кто-то суетился, топтался, лязгал чугунком.

— Поела? – снова раздался голос дедушки. – Отдохнула? Теперь, может, станцуешь нам, двум уставшим путникам?

— А я, что ли, не путница и не устала?

— Ха-ха! Ты как будто не только не путница, но и даже не девочка. Разговариваешь под стать мальчишке.

— Ой, простите…

— Ну же, Кёко. Этот господин просто очень хочет посмотреть на твою кагура, ну же.

— Я… я не люблю… танцевать…

— Ничего страшного, – и снова голос Странника. Уже тогда он говорил с ней этим раздражающе безмятежным тоном, словно это ему всё равно, а не ей. – Маленькие девочки вечно самых посредственных вещей стесняются. Я всё понимаю.

— Ничего я не стесняюсь! И вовсе мой танец не посредственный! И я не маленькая! – А затем после долгого возмущённого молчания: – Ладно, хорошо, смотрите.

Бубенцы судзу. Дедушкин смех. Вздох Странника, который, как надеялась тогда действительно маленькая Кёко, выражал восторг или хотя бы удовлетворение от её старательных, ещё не слишком ловких шагов. Хижина выла на свирепом ветру, как одичалый волк, и снаружи хрустел снег, которого уже к утру выпало по самые колени. Это Кёко помнила, как и всю остальную поездку на синкай котай, а вот храм в тутовой роще, загнанных и закоченевших лошадей и курящего трубку Странника, сидящего возле ирори и смотрящего на её танец, – нет. Всех трёх дней, которые они провели там, запертые метелью, не сохранилось в памяти Кёко. Там, в кружеве воспоминаний, осталась лишь узкая прореха, которую она доселе даже не замечала. Всё это время она и вправду не помнила целых три дня своей жизни.

Зато помнили все остальные.

«Как, говоришь, зовётся этот меч?»

«Понимаешь, юная госпожа… Ты ведь уже совсем взрослая».

«Кёко танцует кагура просто великолепно. Ну, уж точно лучше, чем готовит рис».

Всё это время Странник знал и её, и кто она такая.

— Я не уверен, что хочу этого. – Дедушка вновь заговорил из-за скорлупы неожиданно, когда Кёко уже решила, что видение на том окончилось. – Не уверен, что смогу позволить. Принять решение… трудно. Я рассказывал, что случилось при её рождении. Не желают боги принимать таких оммёдзи.